<p><strong>«У нас не спросят: вы грешили?..»</strong></p>У нас не спросят: вы грешили?Нас спросят лишь: любили ль вы?Не поднимая головы,Мы скажем горько: — Да, увы,Любили… как ещё любили!..<p><strong>«Не эпилог, но все идет к концу…»</strong></p>Не эпилог, но все идет к концу.Мы встретимся, я очень побледнею.По твоему надменному лицуМелькнет досада на мою «затею».На мой приезд — бессмысленный приезд,На то, что жить, как люди, не умею,— Что за охота к перемене мест?(…а если вариант: с ума сводящий жест —Объятье грубоватое за шею?)Prague, 1935<p><strong>«Мы отучились даже ревновать…»</strong></p>Мы отучились даже ревновать —От ревности любовь не возвратится…Все отдано, что можно отдавать,«Но никогда не надо унывать».(Придя домой, скорей ничком в кровать,И пусть уж только ничего не снится.)<p><strong>«До того как в зелёный дым…»</strong></p>кн. Н.П. Волконской
До того как в зелёный дымСолнце канет, и сумрак ляжет,Мы о лете ещё твердим.Только скоро нам правду скажетОсень голосом ледяным…<p><strong>«Не обычная наша лень…»</strong></p>Не обычная наша лень —Это хуже привычной скуки.Ни к чему уж который деньНепригодными стали руки.Равнодушье («ведь не вернёшь»),Безучастие, безнадежность.Нежность, нежность! но ты живёшь,Ты жива ещё в сердце, нежность?<p><strong>«Мы, уходя, большой костер разложим…»</strong></p>Мы, уходя, большой костер разложимИз писем, фотографий, дневника.Пускай горят…Пусть станет сад похожимНа крематориум издалека.<p><strong>«Ночь давно обернулась днем…»</strong></p>Ночь давно обернулась днем.Не закрылись глаза за сутки.Что-то было, наверное, в томЗвуке голоса, смехе, шутке.…это трудно в слова облечь,Чтоб увидели, чтоб любили…Это надо в себе беречь,Чтобы вспомнить потом в могиле.<p><strong>2 х 2=4 (NewYork. 1982)</strong></p><p><strong>Юрий Иваск. Предисловие</strong></p>В поэзии Анатолия Штейгера нет ничего стихийного, песенного. Никак нельзя назвать его певцом. Он не позволял себе чем бы то ни было увлекаться, упиваться. Аскетически избегал ярких метафор, хитроумных неологизмов и «бросающейся в уши» звукописи. Никогда не экспериментировал, довольствовался традиционными метрами, рифмами и общепринятой грамматикой.
Штейгер лучше других эмигрантских поэтов 30-х гг. выражал парижскую ноту своего учителя и близкого друга Г. В. Адамовича, который постоянно повторял: пишите проще, скромнее, и всегда о самом главном, в особенности об одиночестве, страдании, смерти. Он рекомендовал поэтам т. н. младшего поколения эмиграции (родившимся между 1900–1910 гг.) отказаться от всех «громких слов», от риторики, декламации и всякой ухищренности: незачем им ораторствовать и не к лицу им модничать. Адамович утверждал: на чужбине, в нищете, мы лишились всех политических и поэтических иллюзий, но, может быть, лучше, чем сытый и с жиру бесящийся Запад, поймем последнюю правду о человеке. Пусть мы неудачники, но на поверку каждый человек тоже неудачник — одинок, несчастлив, смертен…
К поэтам Адамович был более требователен, чем к прозаикам. В своей книге «Комментарии» он писал: нужно, чтобы в поэзии «все было понятно и только в щели смысла врывался пронизывающий трансцендентальный холодок… Поэзия в далеком сиянии своем должна стать чудотворным делом, как мечта должна стать правдой». Если это невозможно, то можно обойтись без поэзии. «Виньетки и картинки? пусть и поданные на новейший сюрреалистический лад, нам не нужны».
