Огарёк продолжал ухмыляться, даже как-то неуместно-задорно, чем злил меня сильнее.
– Надо мной зажёгся огонёк.
Я опешил, не сразу поняв, о каком огоньке он толкует.
– Неужели тот самый?
Огарёк кивнул.
– Тот самый, какой же ещё. Господин Дорог выбрал меня, чтоб следующим шёл от Горвеня в леса. Задабривать твоего отца для блага простого люда. И я думал: вот, прогоним степняков и царских крыс, настанет весна, я дождусь, пока ты не добьёшься признания князей, и тогда уйду в Великолесье, обращаться в лесного сына. Но раз так, выходит, с тобой вместе уйдём.
Весть ударила меня под дых, но с изумлением я понял, что веткам в моей груди это понравилось, боль унялась, и даже перед глазами прояснилось. Слова Огарька позволили мне поверить: хоть Господин Дорог и разорвал стопку кружев, а всё же есть у него задумка для нас и, что важнее всего, для нас двоих.
Мы помолчали. Я думал о том, что станется с Холмолесским. И Огарёк, вероятно, думал о том же.
– Шаньгу и Рудо заберём. Они в лесу всё равно свои. Но тебе надо было бы пораньше думать о наследнике. Кто в тереме останется?
– Найдутся желающие.
– Вроде того последнего самозванца? Как бишь его звали?
Я хмыкнул: как же, Огарёк сам не бывал в тереме, когда мальчишка пришёл филином трясти, а всё вызнал.
– Изгень Ганеальн. Нет, – я мотнул головой. – Тому не бывать. Но мы поступим иначе. Кто сказал, что лесовой не может быть человеческим князем? От того, что во мне ярче проявляется лесная кровь, я не перестану быть наполовину человеческим сыном. Смарагдель вхож в терем, и его сын тоже сможет удержать Горвень.
– Тебя всё равно будет манить Великолесье.
– Будет, как же. И я стану поддаваться. Иногда.
Огарёк недоверчиво сощурился. Рассвет полнился, наливался жизнью, и небо впереди становилось нежно-зелёным, свежим, будто весенняя листва.
– Скажу по правде, я говорил со Смарагделем о тех, кто приходит в леса, чтобы служить и становиться лешачонком. И он сказал мне примерно то же. Мол, прислужников у него пруд пруди, а раз Господин Дорог так решил на мой счёт, то я, если и стану лесовым, то буду волен сам распоряжаться своей жизнью. Стало быть, не так уж всё плохо, как я себе мыслил?
Я задумался. Огарёк светился надеждой, и я не хотел эту надежду у него отнимать. Нам могло казаться, что всё будет почти как прежде, но где-то запросто мог таиться подвох. Кроме того, это всё произойдёт скоро, но уже после того, как мы отвоюем своё княжество обратно и докажем, что Холмолесское – наше по праву.
Снова кольнуло мерзким сомнением: докажем, а дальше что? Уйдём в леса, станем бороться с новыми своими сущностями, может, даже забудем прежние. Что станет со мной, если Огарёк превратится в беспечного лешачонка, не помнящего ни меня, ни прошлой жизни? Что, если и сам я не смогу вспомнить ни минуты из того, что было со мной за двадцать восемь зим?
– Мы непременно узнаем это, но позже. Спасибо, что открылся мне, Огарёк. Вдвоём-то справимся. Но сперва – другое.
– Сперва ты разберёшься с Алдаром, – понимающе кивнул он.
– О да. – На моём лице расползлась злая улыбка. – Какой казни ты бы хотел для него?
Огарёк вновь удивил меня, когда покачал головой и ответил:
– Он и так получил достаточно. Его пленили на глазах у своих воинов, он напуган навьими тварями, каких в степях не видели никогда. Вряд ли от его запала останется хоть малая часть. Прояви великодушие и отпусти его восвояси, Кречет.
Я ушам своим не поверил. Неужто Огарёк не горит жаждой мщения?
– Прости его. Я простил, – тихо сказал он, подтверждая мои нелепые догадки.
– Зато я не простил. И тхен получит сполна. Чтоб ни его дети, ни внуки, ни правнуки даже не смотрели в сторону Княжеств.
Огарёк хмыкнул.
– Не зря говорят, что лесовые – мстительные существа.
– Ты хотел сказать, чудовища?
– Может быть, – уклончиво ответил Огарёк и неожиданно рассмеялся.
Алдара разместили в темнице – там, где ему было и место. Когда я спускался к нему, уже знал, что с ним сделаю: пусть Господин Дорог поступает как хочет, так же и я теперь стану действовать без оглядки. Разорвалось кружево, а что делать с обрывками – каждый решает сам.
Огарёк был прав, когда назвал меня мстительным. Увидев Алдара осунувшимся, грязным, загнанным в сырую темницу, я испытал истинное наслаждение. Сердце моё воспылало радостью.
У тхена не осталось ни капли былой спеси и вальяжного величия. Когда я спустился, он уныло громыхал цепями, безуспешно пытаясь переменить положение затёкших рук. Из горла Алдара вырвался жуткий смех – не смех даже, хрип с подвыванием.
– Ты долго не шёл ко мне, сиротский князь. Я успел соскучиться.
– Привязанности – плохие союзники на войне. – Я покачал головой, делая вид, будто меня ранили его слова. – Ну вот, возрадуйся: я перед тобой.
