А звуковые волны все плыли и плыли. Накладывались одна на другую. Резонировали. И будто спрессовывали при этом саму реальность. Делали ее все более компактной и плотной. Информационная загруженность одной условной единицы пространства сделалась примерно в семьдесят пять целых и восемнадцать сотых раз больше, чем была прежде. Информационные символы и знаки сменяли друг друга с такой неимоверной скоростью, что их невозможно было уловить глазом. Однако все они отпечатывались в подсознании, превращая его в подобие винегрета, приготовленного в блендере. Оперативник чувствовал, как чудовищный объем информации распирает его голову изнутри. Давит на свод черепа. Течет через синусы, как сопли. И если поначалу это было просто омерзительно и гадко, то очень скоро ощущение сделалось еще и болезненным. Выронив пистолет, оперативник сдавил виски ладонями – давление изнутри в височных областях было или казалось наиболее сильным. Глаза его наполнились слезами, а рот – слюной. Он видел перед собой лишь молочно-белую пустоту, пронизанную красной капиллярной сеткой. Он уже кричал от боли, но не слышал собственного голоса. Из разинутого рта летели брызги слюны, перемешанной с кровью. Кровь текла из ушей, из носа. Сочилась из глаз.
Это был кошмар, которому не было конца.
Так казалось захлебывающемуся собственными соплями бедняге.
Конец наступил в тот момент, когда его голова взорвалась, подобно праздничному фейерверку, разметав по сторонам кровавые ошметки.
И это было словно кусочек счастья.
Во всяком случае, так показалось в последний миг несчастному, избавившемуся наконец-то от страданий.
«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»
Тем временем его коллега мирно, ни о чем не подозревая, пил чай на кухне. С женщиной, которую он должен был задержать и доставить в оперативный штаб, расположенный в особом отделении одиннадцатой больницы. К чаю было подано шоколадное печенье, пирожные с заварным кремом, вафельные трубочки и конфеты с суфле. Они пили чай, ели сладости и мило разговаривали. О том о сем. О капусте, о королях. Или, к примеру, увлеченно обсуждали фильм «Касабланка». Она оказалась горячей поклонницей Хэмфри Богарта, а он – не менее жгучим почитателем таланта Ингрид Бергман. И ему не было никакого дела до того, что происходило в это время на лестнице.
«I’m a fool and you are fool – Both we holy cretins!»
А на лестнице тем временем сгущалось напряжение.
– Они не вернутся, – сказал один из оставшихся на лестнице оперативников, имея в виду тех, кто вошел в квартиру.
– Нужно уходить, – сказал другой.
– Может быть, заглянуть? – кивнул на дверь третий. – Ну, в смысле, посмотреть, как там?..
– Лучше – не стоит, – уверенно сказал четвертый.
– Почему?
– Мы не знаем, что там. И нам не полагается это знать.
– У нас не было приказа входить в квартиру.
– Нужно уходить, – повторил второй.
Ему никто не ответил. Но, в принципе, все были с ним согласны.
