Надо мной согнулся доктор, размазывая что-то по моему плечу.
— Рорк? — мой шепот царапнул горло.
— Что это за пятна на твоей спине? — спросил доктор.
Я стиснула зубы и спросила:
— Где Рорк?
Холодные мазки увлажнили другое мое плечо.
— Я никогда ничего подобного не видел. Это укусы? Родинки?
— Скажи мне, где Рорк.
— Пигмент необычный. Черный. И пятна гладкие, — он с силой прижал палец к моей коже. — Так больно?
— Отвали от меня. Ты… ты создал вирус, совершил массовое убийство мировых масштабов. Ты смотрел, как этот больной мудак хлещет Рорка. И ты спрашиваешь о пигменте на моей коже? Где он?
Я думала, было ли прекрасное тело Рорка растерзано мутантами? Или его человеческое лицо теперь было полностью поглощено белыми глазами? Я не могла смириться с этим. Не могла вынести такого. Я должна была найти его и найти лекарство.
Кожаные ремни врезались в мою спину.
— Дай мне встать, — я дернулась, когда стены стали сужаться вокруг меня, душа, заглушая. — Отпусти меня! Проклятье… — мой крик превратился в болезненный хрип.
Вдруг я услышала приближающиеся шаги, и изучение пальцами моей спины доктором прекратилось. Я повернула голову, чтобы посмотреть на ворота.
По ту сторону клетки стоял Дрон. Его адская аура проскользнула сквозь решетки и спиралью врезалась в мое нутро.
— Я не мог позволить ему мутировать и запятнать мою армию своим присутствием, Эвелина.
Не существовало мутантов-полукровок. Если мужчину кусали, он становился тлей. Если Рорк не мутировал, значит…
— Ты его убил?
Дрон закрыл глаза.
— Ш-ш. Ну, ну. Все будет хорошо, — он сделал глубокий вдох, и его глаза распахнулись. — Труп посреди начавшегося превращения не принесет пользы моей лаборатории.
Мое существование разлетелось на куски после его слов. Я не могла позволить им увидеть этого. Не могла дать им знать, что они убили и меня тоже. Я собрала себя воедино и вытолкнула слова вместе с воздухом из легких:
— Убирайся. Бл*дь. Отсюда.
— Мне очень жаль, Эвелина. Я дам тебе время… принять, — всколыхнувшийся от его плаща воздух проследовал за ним до двери.
Мои ограничительные ремни ослабли и упали. Доктор деревянной походкой вышел из клетки и сел в дальнем конце комнаты.
Я скатилась с кровати и забилась в угол. Прижав колени к груди, я сделала непроницаемое лицо и стала ждать, когда доктор уйдет.
Но он не шевелился. Солнце описало по небу круг, и ко мне стали подкрадываться тени. Ночь даровала мне милосердие, избавив от его наблюдательных глаз. Тогда я сдалась беззвучным рыданиям без слез. Бездна вдохнула и приняла меня обратно с распростертыми объятиями.
***
Луна выглядывала из-за щипца на потолке (
Угол по-прежнему подпирал мою спину, как делал это целый день, может, два, а, может, и больше.
Коричнево-желтый паук прощупывал своими полосатыми лапками мое колено, ища место, куда можно было погрузить свои клыки. Его похожее на сосновую шишку тело тащилось следом. Я надеялась, что он был ядовитый.
Ворота моей камеры со скрипом открылись. Этот гребаный звук заставил меня содрогнуться. Ворота захлопнулись, и рука смахнула паука. Рельефное тельце хрустнуло под сандалией доктора.
— Ты не ела четыре дня, — сказал он, ожидая от меня ответа. Шел бы он нахер.
Доктор присел передо мной на корточки.
— Если ты не ешь, я не могу взять твою кровь. Если я не беру твою кровь, Айман… Дрон достанет ее самостоятельно. А ты уже знаешь, как он это сделает, — его темные глаза опустились к моей шее.
Зачем ему нужна была моя кровь? Я отвернулась от него, крепче вжимаясь в угол.
Доктор схватил меня за талию и перебросил через плечо. Нотка сандалового дерева исходила от его влажной от пота рубашки. Тени на полу преследовали нас до выхода из клетки и по дороге в ванную комнату.
Он поднял мою юбку, после чего стул врезался в мою голую задницу. Взвизгнули трубы, и поток воды стал литься в ванну.
— Иди, — доктор выразительно посмотрел на унитаз.
Я отказалась от своих требований в уединении после первого дня без Рорка. Честно говоря, мне просто стало все безразлично. Небезразлично бывает людям с надеждами и мечтами. Так что, я позволяла ему таскать меня в ванную и обратно, купать меня, смотреть, как я пользуюсь туалетом. Все это происходило под предлогом медицинского наблюдения. Я чувствовала себя лабораторной мартышкой, уверенная, что сравнение было недалеким.
Возможно, мне стоило беспокоиться о неподобающих прикосновениях или о чем похуже, учитывая, что доктор регулярно видел меня голой. Но я никогда не заметила ничего такого в его глазах или манерах, способного посеять сомнения о его намерениях. Возможно, если бы он пересек эту черту, мое тело обрело бы смысл для борьбы, которая его оставила.
