— Я спросила, — оживилась Анна Петровна. — Что стало на самом деле с телами казненных. Он замялся, долго молчал, потом сказал: «Сожгли». Я спрашиваю: где? Отвечает загадочно: «На обратном пути». Интересно, правда?
Еще бы… Для нас любое слово, пусть и самое незначительное, в строку.
…Свердловск, идет реконструкция вокзала, грязь и суета. Прощаемся тепло, обещаем непременно увидеться. Это немного странно: две взрослых тети и мы; но я догадываюсь: в их скучной провинциальной жизни мы возникли, как две чуть заметные звездочки на небосклоне. Потому что все остальное давным-давно слилось в нечто общее и нераздельное. И очень-очень скучное.
— Что дальше? — Я спрашиваю так потому, что не знаю — где остановится Таня, как будет жить. Еще в Ленинграде я пытался задать этот вопрос, но ответа не получил.
Она улыбается:
— Не беспокойся. У меня все в порядке. Ты будешь у отчима. На Главном проспекте.
— Ленина. Чекистский городок. Корпус три, квартира сорок.
— Главном, — упрямо сдвигает брови. — Я не произношу это имя вслух. Оно приносит несчастье. Я найду тебя сама, ни о чем не беспокойся.
И вдруг я догадываюсь:
— Младший Веретенников? Карсавин? Они здесь?
— Сережа… — Господи, как она серьезна. Она сейчас напоминает маленькую старушку на церковной паперти. Из романса. — Сережа, не сердись и прости. Мы оба знаем, как работает НКВД. Ни я, ни ты никогда не скажем лишнего, потому что не знаем. Правда? Ну, вот… — Она нежно целует меня в щеку и убегает в сторону низеньких, почерневших домиков, вытянувшихся вдоль железной дороги.
Отправляюсь к отцу. Я не дал телеграммы, дома его наверняка нет. Это ничего. Я терпеливо подожду. К отцу… Он, конечно, не отец, но что греха таить — он близок мне. А мама… Бог с ней. Я ей не судья.
Городок чекистов всем известен, каинова печать Свердловска. Вот нужный корпус, вот квартира. Этаж четвертый, невысоко, и это жаль. Красивый вид из окна — восторг души. Кручу флажок звонка, глухо звучат шаги.
— Кто там? — Голос женский, вот неожиданность… Может быть, я совсем напрасно обижался на мать? Открывает женщина, и у меня валится с плеч гора: пожилая, лет семидесяти, с морщинистым лицом — она может быть кем угодно, только не женой или подружкой — кто еще там бывает у взрослых?
— Здравствуйте, я пасынок Ивана Трифоновича, но вы меня не знаете. Может быть, разрешите подождать?
Она молча впускает меня. Снимаю курточку, прохожу в комнату. Чисто, уютно, мебель самая необходимая, ничего лишнего. Книги на полке, лампочка без абажура под потолком.
— Я все о вас знаю, — доброжелательно произносит она. — Иван Трифонович мне и рассказывал, и фотографии показывал!
Вот как? Фотографии… Забавно. Теплая волна заливает душу. Я не ошибся. Но… Что я привез ему? Попытку раскрыть тайну царского захоронения… Пустили зайку в огород. Скверный оказался зайка…
До меня только сейчас доходит — с чем я приехал к заместителю начальника УНКВД. Как бы там ни было — свинство. Подлянка фирменная. Значит — уйти? Немедленно, пока он не вернулся. Нельзя… Он чекист. Он отыщет меня под землей. Раньше надо было думать, Сергей Алексеевич.
А бабушка улыбается, накрывает на стол, усаживает «покушать». Я не прислушиваюсь к тому, что она говорит, но ухо невольно выхватывает отдельные фразы. Они складываются в картину. Оказывается, сын старушки служил в местном НКВД, заболел и умер, с пенсией вышла заминка (выясняли связана ли болезнь с профессиональной деятельностью), а отчим взял и разорвал порочный круг: по его письму в «Центр», — это бабушка так назвала главное ведомство страны — пришло распоряжении наркома Берии, и пенсию выдали.
— С того дня я и опекаю Ивана Трифоновича, — Филипповна (так она мне представилась) трет глаза платком. — Он мне теперь как родной. Ты садись, кушай.
Ах, как вкусны маленькие уральские пельмени, сроду таких не ел, как удивительны огромные соленые грибы…
Вечер, довольно поздний. Слышу лязг ключа в замке, входит Трифонович, на его лице возникает такая неописуемая радость, что сердце мое падает. Я вдруг ощущаю тяжесть своих недавних предположений, и слезы по-детски брызгают из глаз. Я не могу сдержаться. Трифонович обнимает меня, бормочет:
— Ничего… Ничего. Теперь все будет хорошо…
С каменным лицом выслушивает рассказ о маминых художествах. Долго молчит.
— Знаешь… — Голос звучит грустно-грустно. — Женщины — они ведь такие странные создания… Ты не суди маму. Я ведь уехал. Она привыкла к Ленинграду, прежней жизни. Авось и будет у нее все хорошо.
И ни слова о себе. Но я вижу: мучается, места не находит. Он все еще любит Нину Степановну, и некуда ему деться от этой любви. Как жалко, как обидно. Ведь маме с ним так повезло, так редко кому везет.
— Что собираешься делать?
— Подготовлюсь, сдам экзамены. А там… видно будет.
— Может быть, все же к нам?
— Нет. — Мой ответ звучит непримиримо, он не продолжает. Все ясно раз и навсегда.
