— Лена до полного совершеннолетия останется в детском доме. Специальном. И еще… Она слишком взрослая, Серега… И ей не светит ни-че-го. Крепись, парень. Судьба этой девочки жестока. Ты никогда больше ее не увидишь. Смирись.
У меня вспыхивает спина, по ней ползут струйки… Нет. Врет. Спасти хочет. Не надо мне спасения. Я и так… Говно, шайсе, трус.
— Иван Трифонович… Но ей только исполнится шестнадцать, и куда они все денутся? Ведь ее не могут не отпустить? Это же нонсенс?
— Нонсенс — знаешь, а феномен — нет? Забавно… — Молчит, закуривает, гасит спичку. — Она дочь врагов народа, Серега (что он заладил, что за «Серега» такой? Не на толковище, блатные замашки, взрослый же человек!).
— Не называйте так, не нравится. И что? Что? Дочь, сын. Товарищ Сталин сказал: дети за родителей не отвечают!
— Верно. Маленькие дети. А она — большая. Уловил? Значит, так. Ее отправят в специальный лагерь. Потом. Возможно — лет через десять — если уцелеет — отпустят на поселение. Но это вряд ли. Слишком тяжела вина родителей, слишком. Забудь о ней. Все пройдет и вьюгой заметет.
Поэт… Ни фига себе! Подарочек… Ах, Лена-Лена, какой же я гнусный тип. Гадкий. Трусливый. Могли ведь убежать. К чертовой матери. В Сибирь. Там сроду никого не сыскивают. Там как зерно в амбаре. Как петух, который, навозну кучу разрывая…
Никто бы не нашел, никто. И всего ничего: плюнуть на «несущественное», внять гласу. Гласу внять… А я? Нянечка, где ты? Как ты была права. Зачем мне специальное звание и меч со щитом на рукаве, если нет любимой. Лены нет. Пропала связь времен…
Дачная жизнь проста и однообразна. Ходим по лесу, живется легко. На третий день замечаю на берегу озера девочку лет тринадцати, одета по-городскому, явно не местная. Она смотрит из-под руки в мою сторону солнце мешает — и делает несколько шагов навстречу. Симпатичное личико в веснушках, светлые глаза, рыжеватые волосы. Маленькая еще девочка. Но все равно — приятно. Кто-то обратил на тебя внимание.
— Вы здесь живете?
Голосок у нее тонкий, звенящий, эдакий ручеек.
— Я здесь на даче, с родителями.
Мне хочется сгладить возрастную дистанцию. «С родителями» — значит, тоже от горшка два вершка. И ей не так обидно. Я все же кретин…
— Вы… Сергей?
Сердце замирает и начинает бешеную скачку. Воздух исчез. Вата. Ведь это… от Лены, пусть бог убьет, если не так! (Как говаривала добрая Уля.)
— Сергей… А… Ты… по делу?
— Да, — голос звучит твердо, внятно. — Я должна отдать вам вот это… — протягивает пакет. Завернут в клеенку. Книги? — Вы обязаны это сохранить навсегда. Для будущих поколений.
Говорит слегка заученно. Наверное, учила текст слово в слово.
— Для будущих… — тяну удивленно. — Для будущих поколений построили Днепрогэс. Дом Советов. Ты его видела?
— Вы… глупы? — спрашивает с некоторым усилием, и я вдруг понимаю, что ей, бедной, неудобно ощущать мою глупость.
— Давай, — протягиваю руку.
— Прежде поклянитесь сохранить. Никому не передавать. Это очень важно. Мне велено вам… как это? Объяснить, что здесь наи-важ-ней-ши-е бумаги. Вам разрешено ознакомиться. Вы даете клятву?
— Конечно.
— Нет. Не так. Повторяйте за мной: именем Бога Живого обязуюсь… нет: клянусь сохранить доверенное мне и не отдавать в нележащие руки.
— В ненадлежащие… Хорошо… — И я замогильным голосом повторяю эту пиратскую чушь.
Девочка уходит. Уже через мгновение цветастое ее платьице сливается с зеленью луга, через который она идет. Что делать с пакетом? Первая, ясно звучащая и трезвая мысль — выбросить к чертовой матери. В озеро. Привязать камень — есть здесь камни поблизости? Ладно. Из дома принести. Там у хозяина дачи кирпичи сложены, он собирается строить теплицу, кажется. И концы в воду. Лена никогда не проверит, не узнает. А я — по завету Трифоновича — не подведу под монастырь троих: себя, его, Трифоновича, маму. И как быть?
Нет, краска на моих щеках не выступила, стыдно и гадко мне не стало. Суровая действительность, недавние годы — 37-й, 38-й — оставили свой ужасающий след и в моей душе тоже. Я ведь не просто мальчик был тогда, в те баснословные года… Я был сын чекиста, этим сказано все.
Я не бросаю пакет в воду. Я несу его домой, прячу под половицей (благо в нашей комнате полы не просто скрипят или шевелятся — они ходят ходуном. По этой причине мама и отчим зачастую уходят в лес. Ночью в нашей комнате царит кладбищенская тишина). Всему свое время. Вернемся в город, просмотрим и изучим. А там видно станет…
