— Если хочешь знать, так этими мыслями ты только вредишь ему,— вдруг снова заговорил он и, помолчав, добавил: — А допустим, Ганс погиб бы, что бы ты тогда стала делать? Махнула бы на себя рукой?
— Если бы я точно знала, что никогда больше не увижу его на этом свете, мне было бы все равно, что бы со мной ни случилось. Мне бы и самой тогда хотелось умереть. Я бы всем сказала: «Бросьте мучиться и надрываться!» Вот что я бы сказала. И еще сказала бы: «Работайте потише, работайте похуже, портите все, что делаете». Пусть бы я попала в гестапо, ну и что ж, раз его нет...
Гешке с удивлением смотрел на нее. Брови ее были сдвинуты, на светлых, поседевших у корней волосах, вокруг выпуклого лба лежал отблеск прежнего сияния.
— Ты вот собираешься так поступать, если он погибнет,— сказал Гешке.— А я часто думаю: надо так действовать сейчас, чтобы он вернулся целым и невредимым. И не бояться, что он нас не застанет, не бояться ни доносчиков, ни гестапо.
Мария смотрела на него пристально и удивленно. Угрюмого вида как не бывало, в его тусклых, усталых глазах вдруг блеснуло что-то непривычное, что она видела в них всего два-три раза в самом начале их супружества, как будто под дряблой, сильно изношенной оболочкой скрывался незнакомый человек. Мелеровские внучата выглядывали из спальни в надежде, что им перепадет что-нибудь от ужина. Мария оделила каждого, а затем они общими усилиями стали выскребать остатки из кастрюли.
Она чувствовала себя бодрее, чем обычно, правда, позже заснула, но проспала всю ночь без снов, пока не зазвонил будильник.
Товарищи Гешке по работе рассказали ей позднее, что он, несомненно, был на подозрении у заводских шпиков и только по независящим от них причинам его не арестовали.
На следующий день у Марии была не одиннадцати-, а двенадцатичасовая смена. По дороге домой ее задержала воздушная тревога. Она провела ночь в чужом бомбоубежище. Когда она на рассвете направилась домой, слухи, ходившие в бомбоубежище, подтвердились: бомбы упали в их районе. И площадь и улица были оцеплены. Когда дым рассеялся, Мария увидела на засыпанной обломками улице кусок фасада, на котором еще лепился балкон,—так во сне бессвязно возникают обрывки действительности. Полиция оттеснила, ее от загороженного места. И как во сне, она бессмысленно силилась понять, их ли это балкон. Наконец она сообразила, что это был балкон наискось от них — прошлым летом на нем сидела с шитьем жена Трибеля. Мысли ее отвлеклись, и она вспомнила, как фрау Трибель однажды ночью забрало гестапо. «Никакие уловки ее не спасли»,— сказала тогда Мельцерша. «Не известно,— подумала Мария,— может быть, она и живя еще где-нибудь в тюрьме?» В полной растерянности она думала: «Счастье, что Ганс не здесь, а на фронте». Потом ей померещилось, будто фрау Трибель преспокойно сидит с шитьем на единственном балконе, уцелевшем на обломке фасада. А куда же девались ее собственные ящики для цветов? Ведь совсем недавно она, несмотря на крайнюю усталость, все-таки посеяла новые семена. О семенах беспокоиться нечего, они взойдут и посреди щебня.
— Гешке!— вдруг закричала она.
