— Извини, — тут же сказал Рома Павловский и медленно отнял руку. — Просто я тебя вообще иногда не понимаю… Я все делаю для того, чтобы мы были вместе. Закрываю глаза на твои… особенности. Не обижаюсь, когда ты уходишь не попрощавшись. Когда закрываешь дверь прямо перед моим носом.
— А я так делаю? — удивилась Надя, вытряхивая из головы остатки профилактической заставки.
— Ты так делаешь постоянно. Но ладно. Я к этому привык. Я готов с этим мириться. Потому что я тебя люблю и не хочу с тобой расставаться. Ради нас я сумел договориться с Лондонской консерваторией. Убедил родителей, что мы с тобой должны жить вместе. А ты не соглашаешься ехать из-за каких-то концертов для полоумных стариков?
— Они вовсе не полоумные.
— Да какая к черту разница? Твоей бабушки там больше нет. Что тебя там держит?
— Меня там не держат. Просто им нравится, как я играю. Это оживляет в них воспоминания. Возвращает к жизни.
Рома Павловский сел на подоконник и закрыл лицо руками.
— Послушай, Надя. Ты ничего им не должна, этим людям. Кто они тебе вообще? Ты должна думать о своей жизни, понимаешь? О своей. Она у тебя одна.
Надя вдруг подумала, что действительно ощущает перед обитателями дома престарелых некую провинность. Очень смутную, вроде первородного греха.
— Я не могу их бросить.
— А меня ты, значит, можешь бросить? Послушай. У тебя вся жизнь впереди. Ты закончишь консерваторию, будешь давать концерты в Королевском фестивальном зале. Сольные или с оркестром. Вот смотри. — Рома Павловский достал из кармана телефон и включил видеозапись Лондонского симфонического оркестра, исполняющего «Болеро». — Ты хочешь выступать там, с ними? Или предпочитаешь обшарпанный актовый зал дома престарелых?
— Там нет рояля, — отрезала Надя, покосившись на телефон. — И вообще я не очень люблю Мориса Равеля. Из импрессионистов мне больше нравится Дебюсси.
Рома Павловский вздохнул и выключил запись.
— Значит, будешь играть своего Дебюсси. Но на нормальной сцене. А еще мы будем с тобой вместе. Первое время поживем в общежитии, а потом снимем квартиру. Я стану подрабатывать, и родители помогут нам с деньгами.
— Нет, это неправильно, — сказала Надя, проводя рукой по безобойной стене Роминой комнаты. Стена была выкрашена рельефной бежевой краской и слегка покалывала подушечки пальцев. Наде нравилось это ощущение.
— Неправильно? Что именно?
— То, что твои родители помогут нам с деньгами. Нам — значит, и мне тоже. Бабушка говорила, что неправильно одалживаться у чужих людей.
— Надя, мои родители — не чужие люди. И я же говорю: я буду подрабатывать. У папы и дяди Коли. Помогать им с магазином.
— С каким магазином?
— Как это с каким? Надя, мы же в прошлый раз у моих родителей целый вечер это обсуждали…
— Извини, я, видимо, прослушала.
— Ладно, не суть. Главное, соглашайся. Пожалуйста. Иначе я очень сильно расстроюсь и даже не знаю, как это переживу. Не убивай меня отказом.
Надя не хотела расстраивать Рому Павловского. Тем более убивать. В конце концов, Рома — добрый и терпеливый человек. Заботливый друг. И Надя решила посоветоваться с Ксюшей Лебедевой.
— Конечно, поезжай, — не задумываясь, ответила Ксюша.
— Почему «конечно»?
— Ну а что, ты хочешь всю жизнь гнить в этой захолустной дыре? Я тоже после школы отсюда сваливаю. Правда, к сожалению, не в Лондон, а в Москву. В Лондон меня никто не зовет. А если бы позвал, я бы помчалась со всех ног. Слушай, может, твой Рома и меня возьмет в свой гарем?
— Я не знаю… Но могу спросить.
— Да ладно, Завьялова, не надо. Это шутка. Короче, поезжай, и точка. Все после школы сваливают. Лопатин тоже. И Демидов. И Тихонова.
— Зачем?
— А что здесь делать? Особенно тебе. У нас тут даже консерватории нет. Хочешь работать учительницей в детской музыкальной школе за три копейки?
— Я не знаю. Я об этом не думала.
— Что ж ты ничего не знаешь? Тебе надо делать карьеру. Чего-то добиться. Стать человеком.
— Стать человеком? — испугалась Надя. — То есть я им еще не стала?
— Вот станешь, когда будешь собирать полные залы в Лондоне.
Юлия Валентиновна тоже советовала Наде ехать.
В последние несколько месяцев Надя уже не брала у нее уроки. Во-первых, не было времени. Во-вторых, не было смысла. Надя не понимала, зачем играть в школьном классе музыки, на неудобной «изюмной» табуретке, если можно делать это дома, в своей родной комнате. Без посторонних. Присутствие Юлии Валентиновны Надя считала абсолютно бесполезным. И даже обременительным. После конкурса Чайковского Юлия Валентиновна практически перестала делать Наде замечания. В основном только нахваливала. Прерывала Надину игру, чтобы сделать очередной комплимент. И Наде приходилось каждый раз ей что-то отвечать.
Но все же она была первой и единственной Надиной учительницей музыки. И не спросить ее мнения Надя не могла.
— Конечно, Завьялова, ты еще сомневаешься? — сказала Юлия Валентиновна, от удивления распустив свой неровно накрашенный морковный рот. — Обязательно поезжай. А мы в школе повесим огромный плакат, чтобы все видели, какие выдающиеся у нас ученики. И на школьном сайте вывесим новость. Поезжай.
— Вы думаете?
