Замечательный русский прозаик, автор известнейших книг, выдержавших множество переизданий, «Расстрелять!», «72 метра» и многих других, предлагает читателю погрузиться в выразительный мир гротеска.Писатель, вооруженный лишь силой и остротой своего дара, «путешествует» по чиновничьим угодьям, раскинувшимся по всему ландшафту нового времени. Он видит и слышит, обоняет и осязает эту «новую» телесность с таким же юмором и стилистическим бесстрашием, с каким присматривались к российской жизни его выдающиеся предшественники – Гоголь, Салтыков-Щедрин, Зощенко и Булгаков.
Мной задумана книга. Роман под названием «Мертвые уши». Она будет полностью посвящена миру чиновников.
Интересно, не купят ли они ее у меня на стадии замысла? Тысяч за тридцать долларов я бы ее продал.
Поскольку у меня никто не купил роман «Мертвые уши», который целиком посвящен миру чиновников, на стадии замысла, я начинаю публикацию романа отдельными главами.
Вот только некоторые.
Множество социальных явлений, почти ежедневно наблюдаемых мною, таких как горести, болезни и бедность ума, побудило меня взяться за предметное их описание, описание, в коем более боли, нежели злорадства, и возобладает сострадание и участие над высокомерием и поучительством.
Все чиновники происходят от енота. Это их пра-пра-и-еще-раз-пра-родитель.
От енота-полоскуна.
Вы никогда не замечали?
Вы не замечали, что если вы вдруг где– то встанете рядом с чиновником, то он сейчас же начинает потирать свои ручки – будто моет что-то в ручье. Это оно – генетика – енот-полоскун. Это он (она, оно) в действии.
Что только не делали некоторые, чтоб отучиться от этой привычки – все напрасно.
Потому что так прописано в генетическом коде.
И вот разговариваешь порой с человеком, разговариваешь о вещах, безусловно, интересных и нужных – об инфляции, например, и о том, что для ее обуздания хорошо бы уменьшить налоговое бремя на бизнес, а он слушает внимательно, а потом и говорит: «И еще надо уменьшить денежную массу и повысить ставку рефинансирования!» – и тебе только сначала кажется, что перед тобой полный идиот, поскольку потом ты замечаешь, как он потирает свои ручки.
Ба! Да это был вовсе и не человек, а енот, твою мать!
И у него сейчас же растут усы, а физиономия заостряется, заостряется и обрастает волосами, а выражение глаз такое, будто он только что яйцо в соседнем курятнике стибрил.
Настоящая радость – это когда единственный раз всё до конца не распиз…ли и по всей стране снабдили все отделения «Скорой помощи» новыми машинами.
Мне нет нужды говорить о том, что все чиновники должны обзавестись своим собственным любимым коньком (вы понимаете, разумеется, что я имею в виду).
Чтобы чуть чего – сел на своего конька – и только мы его и видели.
Странная беспорядочность нашего климата порождает такую странную беспорядочность человеческих пород, что впору говорить о полнейшем беспородье, и восклицание: «Однако, порода!» – скорее адресовано исключению из общего правила.
У чиновников есть одна весьма чувствительная область.
Ею они чувствуют приближение грозы.
Писание книг подобно беседе. Ни один человек, знающий правила хорошего тона, не согласится высказать решительно все – так и писатель, знающий границы приличия и благовоспитанности, как и границы своего дара, не позволит себе все обдумать – что-то он оставит и воображению читателя.
Хочется украсить чем-нибудь их быт. Подозреваю, он до сих пор не украшен. Ветка бузины, полагаю, подойдет лучше всего.
И потом, это же удобно. Ходишь с бузиной в быту – значит, свой.
Я не мог положить последний мазок на портрет провинциального чиновника той же кистью, какой написал все остальные его части. Некоторые из них я писал кистью грубой, набранной из свежей свиной щетины, символизировавшей тупость, ограниченность и в то же время силу органов, но тут я отложил все и взялся за кисть теплую, полностью сложенную из беличьих хвостов.
Ею я писал выражение его лица.
Особенно мне удались глаза с грустью собаки.
Мы в глубокой… как бы это поточнее… мы в глубокой. в общем, до дна мы еще не дошли. А почему?
А потому что познание добра и зла так крепко запечатлено в нашем уме, что даже если совести нашей и случалось грубеть от длительной привычки к греху, но, все одно, она смягчается от одного только взгляда на невыразимые страдания любезного Отечества.
Все проговариваются.
Правящая партия в качестве своего символа выбирает животное, которое полгода ничего не делает и спит в своей берлоге, а в оставшиеся полгода оно только и делает, что набивает свое собственное брюхо.
То есть ни о каком общественном благе речь не шла изначально.
Прощай, трезвый рассудок и осмотрительность, отдаем себя во власть страсти.
А какая у нас на сегодня страсть? У нас на сегодня страсть по обнаружению страсти.
У чиновников, конечно. Хотелось бы знать: что еще, кроме казнокрадства, они делают со всей той неистовостью, что отпущена им природой?
Некоторые части утрачивают тонкости от длительного напряжения.
Чувствительность и восприимчивость от этого страдают.
Но стоит только начальству заговорить о грядущем, как умиление, господа, сейчас же возвращает им – тем частям – утраченные было тонкости.
