Говорят, у каждого человека есть свой двойник. Но случалось ли кому-нибудь его встретить?Детектив Кэсси Мэддокс выезжает на место преступления и, увидев жертву, теряет дар речи: убитая девушка по имени Лекси похожа на нее, как сестра-близнец.Полиция решает воспользоваться этим обстоятельством, чтобы поймать преступника на живца, и, пустив слух, будто девушку удалось спасти, внедряет Кэсси в ближайшее окружение убитой.Казалось бы, все идет по плану… но с каждым днем у полиции возникает все больше вопросов.Кто из «близких» Лекси вновь нанесет смертельный удар? И почему их сотрудник, детектив Кэсси Мэддокс, так похожа на жертву?
Посвящается Энтони по миллиону разных причин
По ночам, если я сплю одна, мне по-прежнему снится Уайтторн-Хаус. Во сне всегда видится весна, холодный рассеянный солнечный свет с предвечерней дымкой. Я поднимаюсь по потертым каменным ступеням крыльца и стучу в дверь. Стучу массивным бронзовым молотком, почти почерневшим от времени и тяжелым настолько, что каждый раз пугаешься его громкого стука. Пожилая женщина в переднике, с неприветливым лицом, впускает меня внутрь. Вешает большой заржавленный ключ на пояс и уходит по дорожке под падающими с деревьев лепестками цветущих вишен. Я закрываю за ней дверь.
Дом всегда пуст. В спальнях никакой мебели, и лишь мои шаги отдаются эхом, когда я ступаю по залитым солнцем половицам, поднимая к потолку круговерть пылинок. Аромат полевых гиацинтов, вплывающий в широко открытые окна, смешивается с запахом мастики для натирания пола. С оконных переплетов откалываются чешуйки белой краски, а над подоконником раскачивается усик садового плюща. Где-то за окном воркуют лесные голуби.
В гостиной, отливая в полосках яркого солнца каштановым блеском, стоит пианино с откинутой крышкой — на него почти больно смотреть. Ветер колышет пожелтевшие нотные страницы, как будто их перелистывает чья-то незримая рука.
Для нас накрыт стол. На нем пять столовых приборов — фарфоровые тарелки и винные бокалы на длинных ножках. В хрустальной вазе букет только что сорванной жимолости. Однако серебряные вилки и ложки потускнели, а плотные камчатные салфетки посерели от пыли. Портсигар Дэниела лежит на своем месте во главе стола, открытый и пустой, если не считать одинокой обгорелой спички.
Где-то в доме раздаются еле слышные звуки: какие-то шорохи, чей-то шепот. От этого у меня почти останавливается сердце. Остальные никуда не ушли; я ошиблась, подумав, что дом пуст. Они лишь где-то прячутся от меня. Они здесь, рядом, причем навсегда.
Я иду на эти еле слышные звуки и обхожу комнату за комнатой. Но всегда опаздываю. Они ускользают словно мираж, и кажется, что их голоса всегда звучат вот из-за этой двери или наверху той лестницы. Обрывок негромкого смеха, всегда сдавленного, скрип дерева. Я оставляю дверцы платяного шкафа открытыми, огибаю колонну винтовой лестницы и краем глаза улавливаю промельк движения: облезлое зеркало в конце коридора и отражение в нем моего собственного лица. Я смеюсь.
Это история Лекси Мэдисон, а не моя. Я бы охотно рассказала вам ее, оставив свою в стороне, но так не получится. Раньше мне казалось, что я собственными руками сшила обе истории, приложив друг к другу краями, и плотно обметала стежками. Я думала, что могу распороть их в любое время, когда только захочу. Теперь мне понятно, что все гораздо сложнее: корни того, что случилось, уходят куда-то в невидимые глубины, исчезая из поля зрения, становясь неподвластными моему желанию.
Во многом история моя — ведь поступки в ней исключительно мои. Фрэнк сводит все к другим людям, главным образом к Дэниелу, тогда как, насколько мне известно, Сэм неким непонятным и экстравагантным образом считает, что во всем виновата Лекси. Когда я говорю, что это не так, они искоса поглядывают на меня и тут же меняют тему разговора. Видимо, Фрэнк полагает, будто у меня развилось нечто вроде стокгольмского синдрома. Такое нередко случается с агентами, работающими под прикрытием, хотя это не мой случай. Я не пытаюсь никого прикрывать, да и прикрывать мне некого. Лекси и остальные никогда не узнают, что вину переложили на них, и в любом случае — какая им разница. Впрочем, дело не сводится только к ним. Возможно, карты сдал кто-то другой, но со стола их взяла я и сыграла всеми, до самой последней. На что были свои причины.
Вот самое главное, что вам следует знать об Александре Мэдисон: ее никогда не существовало. Ее придумали мы с Фрэнком Мэки. Придумали давно, одним солнечным летним днем в его пыльном служебном кабинете на Харкорт-стрит. Фрэнку требовался кто-то, кого можно было бы внедрить в сеть наркодилеров, действовавших в Дублинском университете. Эта работа была нужна мне позарез — за всю мою жизнь мне ничего не хотелось так сильно.