Глаза медленно, но верно начинают привыкать к темноте. Слишком мало света, чтобы я могла видеть все в деталях, но постепенно вырисовываются контуры окружающих предметов. Напротив заклинивших дверей что-то есть. Продолговатой формы, с закругленными углами – точно не штатив камеры, генератор или холодильник.
Оно шевелится.
– Туне? – шепчу я.
Тогда я слышу. Там, в темноте.
Тихий глухой смех, ритмично бьющий по барабанным перепонкам.
Повинуясь инстинкту самосохранения, мое тело мгновенно приходит в движение, и я, не обращая внимания на боль от столкновений с различными предметами, быстро пячусь назад к водительскому сиденью. Меня охватывает паника, ни о каких разумных действиях и речи нет – есть только страх, заполонивший все мое естество и превративший меня в животное, спасающее свою жизнь.
Я протискиваюсь между сиденьями и выбираюсь наружу через водительскую дверь, подтягиваясь на руках; при этом мои мышцы демонстрируют такую силу, какой я и представить в них не могла. Они выбрасывают меня вверх, словно камень из пращи. Я лечу к земле ногами вниз и приземляюсь на булыжники так жестко, что весь позвоночник моментально пронизывает боль. Наверное, в любой другой ситуации я не смогла бы даже пошевелиться, но сейчас поднимаюсь, каких бы мучений мне это ни стоило, и бегу.
Я успеваю отбежать от фургона всего на несколько метров, когда кто-то хватает меня за руку.
– Алис! Что ты делаешь?
Я пытаюсь вырваться, но меня крепко держат, и мой пульс постепенно начинает успокаиваться. Поворачиваюсь и вижу Эмми.
– Алис? – Это Макс за моей спиной.
Все возвращается на свои места.
– Алис, в чем дело? – спрашивает Эмми, отпуская мою руку, и внимательно изучает меня, слегка наморщив лоб. – Что случилось?
Я перевожу дыхание и смотрю на фургон. Он лежит в точности как прежде, напоминая покрытого сажей раненого великана, отдыхающего на боку. У меня болит нога: наверное, неудачно приземлилась, выпрыгивая из кабины.
– Там… – начинаю я. Мой голос стал тонким и исходит словно не из меня.
Эти слова так и вертятся на языке. И тут же меня охватывают сомнения.
Я слышала что-то внутри. Кого-то.
А вдруг темнота и волнение просто сыграли со мной злую шутку?
В итоге у меня так и не хватает мужества сказать правду.
Я снова делаю вдох и говорю:
– Я не нашла генератор. Но там внутри все поломано… Думаю, и он тоже.
Эмми ругается про себя, потом какое-то время задумчиво смотрит на меня и спрашивает:
– С тобой все в порядке?
Как они отреагируют, если я признаюсь, что слышала кого-то внутри? Что кто-то смеялся там, но не Туне…
Или…
Я стала жертвой собственного воображения?
Я никогда не страдала от психозов, подобно Туне. Но в любом случае у нее каждый рецидив начинался с депрессии, а я в свое время сама пережила депрессию. Причем довольно тяжелую. И Эмми тогда тоже меня слушала…
Из фургона не доносится ни звука.
Я могла бы предложить им проверить мои слова. Открыть двери. Залезть внутрь самим и посмотреть. Но я также представляю мину Эмми, когда она выберется назад и скажет: «Там ничего нет. Эта истеричка все придумала».
Перевожу дыхание.
– Я… застряла, – объясняю ей. – Испугалась, понятное дело. Думала, совсем не выберусь.
– Как успехи? – спрашивает Роберт за моей спиной. Повернув голову, я вижу, что он держит в руке длинный белый провод для зарядки.
– Если верить ей, генератор, похоже, разнесло на куски, – говорит ему Эмми.
– Черт, – ворчит он.
– Надо разбить где-то лагерь, – говорит Эмми. – В каком-то безопасном месте под крышей; а там разберемся, как нам действовать дальше.
– И с дверью, – добавляет Роберт.
Чтобы имелась возможность закрыться изнутри.
Ему было необязательно говорить это.
Эмми щурится, глядя на солнце, а потом окидывает взглядом город. Над ним ярко блестит крест. Самая высокая точка Сильверщерна.
– Церковь, – говорит она. – Мы идем к церкви.
– Нам надо забаррикадировать дверь, – говорит Эмми Максу и Роберту. Не ограничиваясь словами, она подходит к одной из церковных скамей, берет ее за край и начинает тащить к входу.
Ей едва удается сдвинуть ее (скамья, похоже, сделана из дуба), но Роберт начинает толкать с другого конца, и совместными усилиями они перемещают ее к дверям. Скамья скрежещет по полу, и этот звук эхом отлетает от высоких сводов.
Роберт отходит назад и смотрит на скамью.
– Этого должно хватить, – говорит он.
– Чем мы займемся теперь? – спрашивает Макс.
Отвечать берется Роберт.
– Если мать Эмми отправит к нам помощь, та прибудет сюда послезавтра утром.
– Целых два дня, – констатирует Макс. – И у нас нет ни еды, ни воды…
– Воду мы можем принести, – говорит Эмми. – Из реки. В такое время года она главным образом талая и должна быть чистой.
– Можем попытаться пойти пешком, – нерешительно предлагает Роберт. – Но ни у кого из нас нет компаса и подходящей обуви тоже… Можно идти по дороге, но это по меньшей мере сорок-пятьдесят километров до ближайшей автострады. А потом еще больше – до ближайшего города.
– А как дела с автозаправками?
