— Аркадий Петрович, хотел кстати спросить, Люба Рудина ведь была у вас накануне поездки в город?
— Для чего же ей быть? Не было. Мы весь день провели дома, копались в саду, я говорил. Аня вечером, каюсь, откупорила наливку. Нигде не растет такая вишня, как здесь! А вишневая (он ударял на «и») наливка моя любимая. — Он засмеялся. — Вы спутали.
Он быстрее шагнул вперед. Я, чуть поскользнувшись на мокрых досках, был вынужден придержаться, схватив его за плечо.
— Аккуратнее! Вода-то здесь глубоковата для вас, Егор Алексеевич.
— Боитесь, утону?
— Тьфу на вас, и говорить-то такое бросьте! Типун вам, вот я по дереву постучу.
Он постучал ногтем по трости. Снял картуз, отер лоб.
— Прошу простить, но зачем вы постоянно скоморошничаете? С Турщем, допустим, понятно. А со мной? Я пока не враг.
Посмотрел, пожевал губами, замахал за моей головой Бродскому:
— Идем, идем к вам!
Нахиман Бродский предложил пройтись вместе до спуска к оврагу и, как сам сказал, «сделать вам рекогносцировку, как тут у нас ландшафт устроен». Добавил, что хорошо знает округу. Я не отказался. Сразу получилось перейти на почти дружеский тон. Нахиман — бывший служащий канцелярии завода, теперь работал делопроизводителем заготовительной конторы. Удачный случай расспросить его о делах артели. Мы прошлись немного вдоль берега. На ветках яблонь набухли темные плотные почки. Ветер сминал крылья чаек.
— Пострадали в пожаре? — я кивнул в сторону почерневших стен с обгоревшими провалами вместо дверей, торчащих на краю, как гнилые зубы. — А что же не отстроят?
Нахиман помолчал, рассматривая развалины.
— Вам разве товарищ Турщ не говорил о перегибах? Он любит это словцо. Перегнули. Было дело.
— Вот, кстати, о Турще. Признаю, характер! Со скрипом идет на контакт, а ведь я прислан как раз чтобы оказать со-действие. Однако работа наша не строится. Раз уж вы хорошо его знаете, посоветуйте: как бы мне найти к нему подход? — я старался говорить как можно простодушнее.
— Я? Помилуйте! Откуда у меня с таким, как он, близкое знакомство? Он здесь власть. Да и все.
— Странно… Астраданцев упомянул, что вы с Турщем вполне по-приятельски беседуете. Даже прогуливаетесь.
— Не советую его слушать!
Неожиданно резко высказался, что Астраданцев, мол, «офранцузился» в ранней молодости — то есть подцепил венерическое заболевание. Принимал множество порошков. Да и в выпивке не слишком воздержан. Но потом, как будто пожалев о своих словах, приостановился:
— Видите, у края мыса темная полоса? Это шторм. Заходит с той стороны. — И продолжил: — Впрочем, я зря напал на Астраданцева. В сущности, он безобиден, хоть и глуп. Напутал, а может, и приврал. Мог от страха — нервная натура! — наговорить того, чего и не было.
— А не было?
— Я не припомню. Но… — Бродский насмешливо фыркнул, — вы же не отвяжетесь? Я раскусил вас. Этакий вы тип: где нельзя перескочить, там перелезете.
Немного прошлись в молчании.
— Не вспомню, в какой день, но я действительно говорил с ним. Убеждал его оставить в покое Магдария, не ярить зря местных разоблачением чудесной иконы. Я люблю спорт, как говорят англичане, пешие прогулки. Как доктор, вы должны одобрить. Гуляю вечерами, вот и столкнулся.
— Как доктор, одобряю, а как представитель уголовной милиции, интересуюсь: до которого часа гуляли?
Нахиман потер нос, комично поднял брови:
— Не запасся алиби! Хотя постойте. Мертвецова жена, Петра Красули, спрашивала, нужно ли мне молоко. Встретился с ней уж на обратном пути. У нее учет, строго. На бумажке, правда, сам черт не прочтет, но она-то великолепно свою писанину разбирает, подтвердит мои слова.
Мы миновали пустырь и вышли к зданиям рыбокоптильного завода. Он напоминал конюшню: приземистое здание четырехугольной формы, снаружи бочки, садки, осмоленный и вкопанный в землю чан. Нахиман пояснил, что это бут, чтобы держать рыбу.
— Я уже говорил вам, Егор: интрижек не делаю. — Он свернул к белым крашеным высоким дверям корпусов, помедлил. — Девушку жаль. Но, поверьте, не имел касательства. В клуб я не хожу. Брошюры о гигиене, сами понимаете, мною не востребованы, руки мою без напоминаний — маменька приучила. — Он кривовато улыбнулся.
У вытянутого, утыканного жердями навеса остановились.
— К тому же Рудина — прошу простить, что говорю в подобном ключе о даме, да еще и покойной, однако вынужден. Так вот, она была, конечно, хороша собой. Но я, поверьте, не очаровываюсь этим типажом — гражданки новой формации.
Нахиман доверительно, словно признаваясь в пороке, высказался в том духе, что уважает в барышне шарм, умение исполнить романс да «шелковые чулки». А прокламации и красные косынки — это не для него. По его же словам, он собирался после зимних праздников перебраться в город, не было смысла и связываться здесь. Если Нахиман складно врет, то девушка была бы ему обузой. Но раз она избавилась от ребенка, то, выходит, для любовника, кто бы он ни был, все сложилось удачно?
