Так это, сударь, сказал Александр, поглядите вот как. Вот оно в чем: Раз блаародного Отче всего тянут- потянут такие как мы по ухабам да колдобиям и он весь такой покоцанный да бедная нога яго колчая вся болезная и яго блаародная аура вся взбаламутилась а июнь месяц скверный для новых свершений и скверный для свершений старых коль верить звездным картиям и тому подобьему, мы то есть иначе сказать нам людям слабо помстилось чучьем что может лучше всего будет не иттить в исчисленьи блаародного Отце кой как есть луновес окоем небес старый майстер бей-оконь покой мелкий гайквадеец инкаёнок ханьский сын низам етный суйгун ниццеприятный главнейший штатгальтер воевода и наи-вали[56], Бытность эта, реку я, бытуя Бытностью наивысочайшагоантропоцентриктракторнаго интереса, а равно как и тем от кого зернь прет из прекрасных зеленей- полей и томуподобия и прочая, так он мабудь третирится и лез-мажестится[57] нами бедными телепнями на многих метриях твердосырных дней тудой-сюдой но даже и у телепня мозги найдутся покумекать и кумекаем мы вон чего — к чему оно все? с какой целью? правы ли мы? левы ли мы? заслуживаем ли мы порицания? до какой степени? будет ли потом суд? официальное следствие? обвинительный процесс? белая книга[58]? вы ему сообщили? если вы ему сообщили, что вы ему сообщили? сколько в этом вины, если тут есть вина, — наша? десять процентов? двадцать процентов? больше этого показателя? и копаясь у себя в сердцах, как мы это делаем каждое утро и вечер, а также посреди дня после обеда и мытья посуды, мы кумекаем — кудой? пошто? можно ль пошатнуть совесть? право ли наше дело? и со всею любовью и уваженьем, что мы питаем к вам, Томас-Гордо-Стоящий, и вашей мудрости, кою мы ни на миг не отрицаем, и сердцу вашему — Если выразить в краткой форме, мы сумлеваемся.
Уместный случай. Томас подымаючись.
Хороши ваши вопросы, сказал он. Ваша озабоченность вполне обоснована. Могу, мне думается, лучше всего ответить на сие анекдотом. Вы знакомы, понимаю я, с тем разом, когда Мартин Лютер предпринял попытку склонить Франца Йозефа Гайдна на свою сторону. Позвонил он Гайдну по телефону и сказал: «Йо, ты лучший. Я хочу, чтоб ты для нас сочинил пьеску». И Гайдн ему просто ответил: «Дудки, Марти. Дудки».
Ты перепутал все столетия, и там не должно быть никакого телефона, да и вообще я смысла не улавливаю, сказал Эдмунд.
Вот видишь! воскликнул Томас. В том-то и дело! Все не так просто. Всегда возможна ошибка, даже с наилучшими намерениями на свете. Люди совершают ошибки. Что-то делается неправильно. А правильное не делается. Есть случаи, когда все неясно. Ты должен уметь терпеливо переносить тревожность. Поступать иначе — это сбегать с корабля, в смысле этики.
Терпеть не могу тревожность, сказал Эдмунд. Он извлек фляжку и накренил ее.
Отведаешь? спросил он Томаса.
Что там?
Разбавитель для краски и немного гренадина.
Я пас, спасибо, сказал Томас.
Вы не разрешили нашу дилемму, сказал Александр. Не могли б вы предоставить нам заявления о целях, сколь угодно притянутых за уши или недостижимых... Что-нибудь такое, с чем мы бы могли вернуться к парням.
Мы помогаем ему в лихую годину, сказал Томас, вот так вот это можно выразить.
Затем его поразило, словно бы мыслью.
Это, можно сказать, репетиция.
Мертвый Отец беседуя с Эммой. Розовые марева раннего утра. Видны неудачи растительности, выкорчеванные сумах, ирис, флокс. Подале смутные низкие холмы. Мертвый Отец в своих златых одеждах. Эмма в зеленых камуфляжных штанах, зеленой камуфляжной гимнастерке.
Сегодня утром смотришься очень красиво, сказал Мертвый Отец.
О вот как, сказала Эмма.
Ты очень пригожая женщина, сказал Мертвый Отец. Нет-нет, сказала Эмма, просто обыкновенная. Просто обычная женщина. Некто из тысяч.
Отнюдь, отнюдь. Я же многих в своей жизни повидал. Да, сказала Эмма, я верю.
Ослепительные были красотки. Необычайные среди них дамы. Я могу отличить, сдается мне, обычное от не такового. Ты — sui generis[59], можно сказать.
Это вряд ли, сказала Эмма. Просто еще один плоский морской еж на пляже.
Нет нет нет, сказал Мертвый Отец, поистине вполне замечательна. Перси, к примеру.
Да, сказала Эмма, есть такие, кто находили их адекватными.
Адекватными! Ну и словцо. Да я ничего им подобного не видел за двадцать лет.
Да, сказала Эмма, есть такие, кто находили их сносными.
Я бы сравнил их с таковыми у Афродиты Киренской[60], если б ты соблаговолила снять гимнастерку, дабы я мог рассмотреть их получше.
Нет, сказала Эмма, не думаю, что это будет правильно. Тебе придется удовольствоваться грубой приблизительной оценкой экстерьера. Трюк с блузкой — это к Джули.
Перси я помню, сказал Мертвый Отец. Может, и получше перси, чем у тебя. Может, и похуже перси, чем у тебя. Хотя все они прекрасны, перси, все прекрасны, каждая по-своему, глупо говорить о «лучшей» или «худшей», это как яблоки с апельсинами сравнивать, вот честно.
Что это за бюст ты помнишь?
