Мерзейшая мощь полностью

— Могли пытать и мою. От них не защищен ни один англичанин. Они пытали женщину, человека. Важно ли, чья она жена?

— Сказано вам, я им всем покажу! И этой ведьме, и всем…

Димбл молчал. Марк понимал, что говорит чепуху, но остановиться не мог. Если бы он не кричал, он бы слишком растерялся.

— Да я сам от них уйду! — орал он.

— Вы серьезно? — спросил Димбл и посмотрел на него. Марку, в чьей душе бестолково метались обида, тщеславие, стыд и страхи, взгляд этот показался беспощадным. На самом деле в нем светилась надежда, ибо любовь всегда надеется. Была в нем и настороженность, и потому Димбл не сказал больше ничего.

— Я вижу, вы мне не доверяете, — возмутился Марк, и лицо его само собой приняло то достойное и оскорбленное выражение, которое помогало ему еще в школе, когда его вызывали к директору.

Димбл не любил лгать.

— Да, — кивнул он. — Не совсем доверяю.

Марк пожал плечами и отвернулся.

— Стэддок, — сказал Димбл. — Сейчас не время лукавить и льстить. Быть может, мы оба скоро умрем. Я не хочу умирать с любезной ложью на устах. Я вам не верю. Как могу я вам верить? Вы — больше ли, меньше ли — сотрудничаете с худшими в мире людьми. Ваш приход ко мне может оказаться ловушкой.

— Неужели вы меня так плохо знаете? — снова спросил Марк.

— Перестаньте говорить чепуху! — ответил Димбл. — Перестаньте позировать, хоть на одну минуту. Какое право вы имеете на такие слова? Кто вы? Они губили и лучших, чем мы с вами. Страйк тоже был порядочным человеком. Филострато хотя бы гений. Даже Алькасан — да, да, я знаю… — был просто убийцей — все же лучше, чем теперь. Почему же вам быть исключением?

Марк говорить не мог. Его трясло от мысли, что Димбл столько знает, и он уже ничего ни с чем не мог связать.

— И все-таки, — продолжал Димбл, — я пойду на риск. Я поставлю на карту то, перед чем и ваша и моя жизнь ничего не значат. Если вы всерьез хотите уйти из института, я помогу вам.

На миг перед Марком приоткрылись райские врата; но он сказал:

— Я… я должен обдумать это.

— Некогда, — торопил Димбл. — И думать вам не о чем. Я предлагаю вам вернуться к людям. Решайте сейчас, сию минуту.

— Но ведь речь идет о моей будущей деятельности…

— Деятельности! — воскликнул Димбл. — Речь идет о гибели… или об единственном шансе на спасение.

— Я не совсем понимаю, — сказал Марк. — Вы все время намекаете на какую-то опасность. В чем дело? От кого вы хотите защитить меня… или Джейн?

— Я не могу вас защитить, — пояснил Димбл. — Теперь никто не защищен, битва началась. Я предлагаю вам бороться вместе с теми, кто прав. Кто победит, я не знаю.

— Вообще-то, — сказал Марк, — я и сам думал уйти. Но не все еще решено. Вы как-то странно разговариваете. Можно, я зайду к вам завтра?

— Вы уверены, что тогда решитесь?

— Ну, через часок. В конце концов, это разумно. Вы не уйдете?

— Что изменит час? Вы просто надеетесь, что за это время разум ваш станет еще туманней.

— Но вы здесь будете?

— Если хотите, буду. Но толку от этого не будет.

— Я должен подумать, — оправдывался Марк. — Я хочу все обдумать. — И вышел, не дожидаясь ответа.

На самом деле он хотел выпить и закурить. Думал он и так слишком много. Одна мысль гнала его к Димблу, как гонит ребенка к взрослому невыносимый страх. Другая шептала: «Ты с ума сошел! Они тебя разыщут. Как он тебя защитит? Они тебя убьют». Третья заклинала не терять с таким трудом завоеванного положения, — ведь есть, должен быть какой-то средний путь. Четвертая гнала от Димбла; и впрямь, Марку становилось плохо при одном воспоминании о его голосе. И он стремился к Джейн, и он сердился на Джейн, и хотел больше никогда не видеть Уизера, и хотел вернуться и все с ним уладить. Ему хотелось и безопасности, и небрежного благородства. Ему хотелось, чтобы Димблы восхищались его мужеством, а Беллбэри — его сообразительностью; ему хотелось, наконец, выпить еще виски. Начинался дождь, болела голова. А, черт! И почему у него такая наследственность? Почему его так плохо учили? Почему общество так глупо устроено? Почему ему так не везет?

Он пошел быстрее.

Когда он дошел до колледжа, дождь лил вовсю. У входа стояла машина, около нее топтались три человека в форменных плащах. Позже он вспоминал, как блестела мокрая клеенка. Кто-то посветил фонариком ему в лицо.

— Простите, сэр, — услышал он. — Ваше имя.

— Стэддок, — ответил Марк.

— Марк Гэнсби Стэддок, — сказал полицейский. — Вы арестованы по обвинению в убийстве Вильяма Хинджеста.

Доктор Димбл ехал в Сент-Энн очень недовольный собой, мучаясь мыслью о том, что будь он умнее или добрее с этим несчастным человеком, толку вышло бы больше. «Не сорвал ли я на нем гнев? — думал он. — Не был ли я самодоволен? Не сказал ли больше, чем нужно?» Потом, как обычно с ним бывало, недоверие к себе стало глубже. «А может, я просто не желал говорить прямо? Хотел унизить его, обидеть? Упивался своей добродетелью? Может, весь Беллбэри сидит в моей собственной душе? Таким бываю я — вспомнил он слова брата Лаврентия — всякий раз, что Ты оставишь меня на меня самого».