– Получается, ничто из найденного на теле Джорджа Мэллори не может нам подсказать, поднялись ли они с Сэнди Ирвином на вершину или нет, – говорит Реджи. – И часы, и высотомер Мэллори разбились и лишились стрелок.
– Возможно, именно отсутствующее даст нам ключ к разгадке, – замечает Дикон.
Я выглядываю из глубин своего грязного пухового спальника.
– Фотоаппарат «Кодак»?
– Нет, – говорит Дикон. – Фотография Рут, жены Мэллори. – Нортон и все остальные, с кем я беседовал, говорили, что он взял с собой фотографию из четвертого лагеря – там ее не нашли, как и в двух верхних лагерях, – поскольку обещал Рут, что оставит ее на вершине.
– Или в самой верхней точке, откуда ему пришлось повернуть назад – одному Богу известно где, – прибавляет Же-Ка.
Дикон кивает и принимается грызть чубук холодной трубки.
– Отсутствие фотографии нельзя считать доказательством, что он побывал на вершине, – говорит Реджи.
– Нельзя, – соглашается Дикон. – Только того, что Мэллори ее где-то оставил. Возможно, как предположил Жан-Клод, в самой верхней точке, перед тем, как повернуть назад… где бы это ни было.
– А меня интересует пропавшая камера, – говорит Пасанг. Его низкий голос, как всегда, мягок и нетороплив.
– Почему? – спрашиваю я.
– А когда вы отдаете свой фотоаппарат другому человеку? – вопросом на вопрос отвечает высокий шерпа.
– Когда просите вас сфотографировать, – говорит Реджи. – Мэллори мог… отдать Ирвину свой «Кодак» на вершине, после того как сфотографировал молодого человека.
– Это всего лишь догадка, – возражает Дикон. – А вот вам не догадка и не гипотеза, а непреложный факт: если мы хоть немного надеемся продолжить поиски завтра, то должны немного поспать.
– Легко сказать, – выдавливаю я между приступами кашля. – Похоже, я совсем не могу заснуть на этих долбаных высотах.
– Не выражайся, Джейк, – говорит Дикон. – Среди нас дама.
Реджи закатывает глаза.
– У меня с собой есть снотворное, – предлагает Пасанг. – Гарантированные три или четыре часа сна.
Все умолкают, и я представляю, что они думают о том же, что и я: «Пока мы будем дрыхнуть, ветер сдует нашу палатку в пропасть».
Я открываю рот, чтобы выразить свое мнение, но Реджи останавливает меня, вскинув руку.
– Тихо, все, – шепчет она. – Я слышу голос. Чьи-то крики.
Моя рука покрывается мурашками.
– При таком ветре? – удивляется Дикон. – Это невозможно. Четвертый лагерь далеко внизу, и…
– Я тоже слышу, – говорит Пасанг. – Там, в темноте, кто-то есть, и он кричит.
Через пять минут после того, как Пасанг подтвердил, что слышит крики, мы втроем – Дикон, Пасанг и я – выскочили из палатки прямо в снежный вихрь. Было решено, что кто-то должен остаться внутри и держать стойки. Реджи вызвалась сама, а мы с Же-Ка бросили монетку, и он проиграл.
– Вы все еще слышите? – крикнул Дикон Пасангу.
– Нет, но кое-что
Из-за снега, кружащегося в конусе света шахтерской лампы, я не сразу его увидел: красное свечение за большими валунами футах в 100 ниже нас.
Связавшись веревкой – мы не стали тратить время, чтобы надеть «кошки», – мы стали спускаться по крутому склону; я шел первым. Из-за сильного ветра на камнях было не очень много снега, но толстый слой льда делает камни еще более скользкими, чем обычно. Странное ощущение – снова идти в одних шипованных ботинках, без «кошек». Мне уже не хватает ощущения безопасной опоры, которое в последние дни обеспечивали мне «кошки».
