Мерзость полностью

– Мой дорогой герр Дикон, – продолжает Зигль. – По общему мнению, гора Эверест не подходит для одиночного восхождения. – Он пристально смотрит на меня. – Или даже для двух… или трех… честолюбивых альпинистов, поклонников альпийского стиля из разных стран. Гору Эверест не покорить альпийским стилем. Или в одиночку. Нет, я всего лишь хотел взглянуть на гору издали. Кроме того, это ведь английская гора, не так ли?

– Вовсе нет, – говорит Дикон. – Она принадлежит тому, кто покорит ее первым. Что бы там ни думал Альпийский клуб Королевского географического общества.

Зигль усмехается.

– В тот последний день вы кричали Бромли и Майеру, находящимся на склоне… – продолжает Дикон. – Вы не могли бы еще раз повторить, что именно?

– Как я уже говорил, всего несколько слов, – говорит Зигль; похоже, он раздражен.

Дикон ждет.

– Я спросил их – крикнул, – зачем они поднялись так высоко, – повторяет Зигль. – А потом спросил, не нужна ли помощь… они явно в ней нуждались. Майер, по всей видимости, страдал от снежной слепоты и так выбился из сил, что не мог стоять без поддержки Бромли. Сам британский лорд выглядел смущенным, потерянным… ошеломленным.

Он делает паузу и прихлебывает пиво.

– Я предупредил их, чтобы они не ступали на снежный склон, но они не послушались, а потом сошла лавина, положившая конец нашему разговору… навсегда, – говорит Зигль, явно не желая вновь пересказывать всю историю.

– Вы говорили, что кричали по-немецки и по-английски, – продолжает Дикон. – Майер отвечал вам по-немецки?

– Nein, – говорит Зигль. – Человек, которого тибетцы называли Куртом Майером, выглядел очень измученным, страдал от снежной слепоты и не мог говорить. Он не произнес ни слова. Ни единого, до той самой секунды, когда лавина накрыла его.

– Вы им что-нибудь еще говорили… кричали?

Зигль качает головой.

– Снег под ними сдвинулся, и лавина смела их со склона Эвереста, а я вернулся на более надежный гребень – почти полз из-за шквального ветра, – потом спустился к четвертому лагерю, потом на Северное седло и к подножию горы.

– Вы не видели каких-либо признаков тел? – спрашивает Дикон.

Зигль явно злится. Губы у него побелели, голос похож на лай.

– От той точки на Северной стене до ледника Ронгбук внизу больше пяти ваших verdammte[26] английских миль! И я не искал их тела в восьми километрах ниже себя, герр Дикон, я использовал свой ледоруб, чтобы выбраться со своей ненадежной глыбы снега – которая в любую секунду могла присоединиться к остальной лавине – и вернуться на обледенелые скалы Северного гребня, чтобы потом как можно скорее спуститься к Северному седлу.

Дикон понимающе кивает.

– Как вы думаете, каковы были намерения тех двоих? – В его голосе нет ничего, кроме искреннего любопытства.

Бруно Зигль смотрит на сидящих за столом Бахнера и других немецких альпинистов, и я снова задаю себе вопрос: «Сколько человек следят за этим разговором на английском языке?»

– Это совершенно очевидно, – тон Зигля явно выражает презрение. – Я же говорил несколько минут назад. Вы не слушали, герр Дикон? Разве для вас это не очевидно, герр Дикон?

– Скажите мне еще раз, пожалуйста.

– Ваш Бромли – совершивший несколько восхождений с проводниками в Альпах – решил, что может использовать остатки веревок и лагерей, оставленных группой Нортона и Мэллори, чтобы самому подняться на Эверест с этим идиотом Куртом Майером в качестве единственного носильщика и партнера. Это было чистым Arroganz[27]… Stolz[28]… есть такое греческое слово… hubris[29]. Чистая спесь.

Дикон медленно кивает и постукивает по нижней губе чубуком трубки с таким видом, словно разрешилась какая-то серьезная загадка. Потом говорит:

– Как вы думаете, насколько высоко им удалось подняться, прежде чем они повернули назад?

Зигль презрительно фыркает.

– Какая, к черту, разница?

Дикон терпеливо ждет.

Наконец немец нарушает молчание.

– Если вы думаете, что эти два глупца могли покорить вершину, выбросьте это из головы. Они исчезли из виду всего на несколько часов и не могли подняться выше пятого лагеря… возможно, шестого лагеря, если воспользовались кислородными аппаратами, оставленными в пятом… если их там вообще оставили. В чем я сомневаюсь. Во всяком случае, не выше шестого лагеря, я в этом уверен.

– Почему вы так уверены? – спрашивает Дикон рассудительным, заинтересованным тоном. Он по-прежнему постукивает по нижней губе чубуком трубки.

– Ветер, – непререкаемым тоном выносит приговор Зигль. – Холод и ветер. Он был просто непереносим на вершине гребня прямо над пятым лагерем, где я их встретил. Попытка двигаться дальше, рядом с шестым лагерем, на высоте больше восьми тысяч метров, по открытому Северо-Восточному гребню или по отвесной стене была бы равносильна самоубийству. Шанса дойти так далеко у них не было, герр Дикон. Ни одного шанса.

– Вы с большим терпением отвечали на наши вопросы, герр Зигль, – говорит Дикон. – Примите мою искреннюю благодарность. Эта информация, возможно, поможет леди Бромли успокоиться.

Зигль в ответ только усмехается. Потом смотрит на меня.