Месье, сделайте мне больно полностью

– Что вы хотите, я не могу сопротивляться насилию, это в моей природе. С мужчинами я способна зайти очень далеко, но в высшем облегчении всегда им отказываю. Это мое личное насилие. Вместе с желанием я пробуждаю жестокость. По мне этого и не скажешь. Выгляжу прилично, как порядочная, просто святая невинность. И вы тоже попались. Поверили в покорную пациентку, страдающую обычным неврозом, помешанную на повышении благосостояния, как и все те, кто посещают вашу кушетку. Ваша проклятая кушетка! Когда вы обнаружили, что я другая, вы не отослали меня к другому специалисту, не оказали мне это насилие. Большинство мужчин – как вы, не осмеливаются идти до конца. Их принимают за волков, тогда как они ягнята. Вас это удивляет? Но это правда. Мужчин, которые действительно умеют заставить женщину страдать, можно сосчитать по пальцам. Они мечтают об этом, но не более того. Макс был другим, когда я его встретила. Вот почему я вышла за него. За худшее в нем. Все в нем дышало жестокостью. Подавляемое, неумолимое неистовство. Как только я его увидела почувствовала что он обладает незаурядной способностью заставлять страдать. Мне это было нужно. Я об этом никогда не сожалела, я вас уверяю. Ни одному человеку не удавалось так истязать меня. И при этом всегда иметь пристойный вид. Приличия – это главное, все его состояние построено на этом. Свидетельства его жестокости, они только на моем теле. Если бы я разделась, вы бы поняли, о чем я говорю.

Я сделал над собой усилие, чтобы выпрямиться в кресле.

Стоило Ольге Монтиньяк коснуться темы оскорблений и побоев, и уже ничто не могло ее остановить. Был почти вечер, на улице стемнело, снег продолжал идти, давящая тишина наполняла мой кабинет, и рассказ девственницы-мазохистки неудержимо навевал на меня сон. Такое иногда происходило со мной во время сеансов с одержимыми, маньяками подробностей, без конца мусолившими одни и те же истории. Но обычно речь шла о мимолетной дремоте, тогда как с Ольгой, как только она принималась перечислять любовные грубости Макса, давящее оцепенение, более стойкое, чем с другими пациентами, овладевало мной.

Она медленно повернулась лицом к стене. Со своего кресла мне казалось, что ее волосы, подстриженные в стиле Жана Себера, образовывали золотистый ореол над ее английским костюмом из зеленого шелка; руки, прижатые ко рту, создавали впечатление, что она сосала свой большой палец.

Ее взгляд остановился на картине «Двадцать четвертый день», висящей над моим письменным столом. Это, несомненно, была одна из лучших работ Дора. Она изображала бетонированный туннель, загибающийся вправо. Несмотря на внушительную бетонную глыбу, картина дышала динамизмом и легкостью, происходящими от резкого изгиба туннеля и от света, лившегося из провалов в форме арок по правую сторону. Все вместе создавало атмосферу суровости и обнаженности, подобных тем, что в психоанализе. Казалось, туннель огибал источник света, чтобы затем устремиться в бушующие глубины.

Вероятно, в ту волнующую странность, о которой говорил Фрейд и где Ольга по своим причинам, должно быть, встречала свое отражение.

– Только, – продолжила она, – Макс в конце концов тоже оказался припертым к стенке. Он вбил себе в голову заняться со мной любовью. Я допускаю, что это должно было произойти. Но я отказываю другим не для того, чтобы уступить ему. Я не для этого вышла за него замуж. С досады он бьет все сильнее и сильнее, как если бы хотел покончить со мной. Его удары стали опасными. Любой повод хорош, чтобы меня поколотить. Он обвиняет меня в том, что я снова ворую у Бернштейна. Я не знаю, откуда он это взял, но отрицать бесполезно, он ничего не хочет слушать. С тех пор как у него проблемы с законом, он ведет себя как буйнопомешаный. Сегодня утром первый раз в жизни я испугалась. Я побежала, а он гнался за мной по главной лестнице дома, прислуга в ужасе смотрела на нас, но ему было плевать, он кричал, что я шлюха и только и делаю, что доставляю ему неприятности, смерти его хочу…

– Вы действительно этого хотите?

Ответ последовал незамедлительно.

– Давайте и вы тоже назовите меня шлюхой! – воскликнула она с видом победительницы. – Ударьте мена, раз уж на то пошло! Чего вы ждете? Вы умираете от желания это сделать, но не осмеливаетесь. Все, что вы умеете делать, – оставаться приклеенным к этому креслу. После того дела в комиссариате вы меня ненавидите, убеждены, что я навлеку на вас неприятности. Не отрицайте, вы знаете, что я права.

Она была права.