Слабо отторгнутый диск иллюминатора мячом скользнул бортинженеру под ноги, и свет перестал слепить. Уплывая прочь, Гречко хоть и мельком, но успел засечь на фоне восходящего солнца слабо различимые ступеньки. Все те же… Парадокс явления вновь уколол сознание наподобие занозы. Аксиома: потоки воздуха над Землей циркулируют мощно, беспрерывно. А космос неожиданно показал: атмосферный бассейн планеты сохраняет вместе с тем и некую постоянную «этажность», он хоть и малозаметно, но рассечен по горизонталям. Инертность неведомых полосок не могла не удивить. Любопытная странность: он, тридцать четвертый космонавт, отметил ее первым. Для себя, сверхпланово. Как знать, эти акварельные полоски, замеченные вечером, дня три назад, — не дадут ли они со временем основу для наиболее совершенных методов изучения стратосферы? Или перемен погоды?
— Жора, — подавил птичье перещелкиванье приборов басовитый баритон Губарева, — хорошо бы еще раз проверить «Каскад»… если найдешь время…
Голос доносился снизу. Гречко кивнул головой, не обернувшись. Они с Алексеем понимали друг друга с полуслова, даже молча. Бортинженера и командира экипажа станции «Салют-4» сдружало многое. Оба были ровесниками, оба тяжко перенесли в детстве фашистское нашествие, оба впервые обживали сообща и орбитальную станцию, и космос. Первый полет, фантастика!.. В последние годы они с головой уходили в совместные тренировки, в изучение множества премудростей. Теперь системы и приборы «Салюта» дружно и щедро трудятся у них почти на сотню научных направлений. Не шутка! Одоление космоса стало для обоих делом жизни, основой согласного общения. Губарев свои командирские тяготы нес достойно, черновой работы искал, а не чурался, и субординация в общем-то соблюдалась лишь в том, что на связь с ЦУПом[3] командир выходил первым.
Накануне они вместе сменили локальник, осилили первую ремонтную работу, и коммутатор снова заработал исправно и надежно.
Загадочный раздражитель дал о себе знать снова. Он па бередил подсознание невнятно, досадил по-комариному. Непривычное состояние породили отнюдь не атмосферные полоски. В память просилось пробиться нечто подспудное, не зримое — словесное. Для успокоения второй сигнальной системы Гречко проиграл мысленно календарный распорядок Шел девятнадцатый день полета, и январь на станции кончался вполне благополучно. Он и Леша вели работу на совесть, кое в чем опережая завтрашний, уже февральский график: с утра так и наметили. Обед поэтому прошел весело, на десерт устроили дегустацию, наконец-то распечатали цукаты! День выдался вообще относительно легкий и спокойный поначалу был забит всего лишь медэкспериментами. Они взаимно провели электрокардиографию. Как следует себя «продули», измерили легочную вентиляцию и выполнили пробы, функциональные, после вращенья в креслах. Ультразвуком уточнили плотность костной ткани, степень истощения голеней за время невесомости (неужто они и впрямь уже длительное время пребывают в космосе?!). В очередной раз «попили кровушки», произвели ее отбор для послеполетного анализа на Байконуре. Вспомнили при этом, как взлетали там в чудовищном тумане, и, несмотря на полночь, не различили даже при подъеме пламени. Утром еще пришлось крепко попотеть на велоэргометре, буквально семь потов спустили Впрочем, пот не стекал, а набухал на коже, — еще одно и непривычных ощущений, тягомотное противостояние человеку бездонной глухоты мироздания.
Вот — велоэргометр… Он стал вместе с ними пионером космоса. На других станциях такого не имелось. Презент от любимого КБ. Приспособляться к новинке пришлось непросто как и к невесомости. Даже в чем-то неспособней. Одно дело когда товарищ извивается вокруг тебя наподобие аквалангиста, и совсем иное, когда он же зависает в седле тренажера вниз головой и начинает накручивать педали. Знаешь — «потолка» не шлепнется, и все же… будто в цирке. Еще один сдвиг привычных представлений, неземное обитание.
Хотя, что такое велоэргометр по сравнению с «Филином» или ИТСК? Им, «Зенитам», техника вручила первым всевидящее зрение. Им даны глаза приборов, чьи взгляды проникают: один — в потемки ультрафиолета, в никому не зримую сферу рентгеновских лучей, а второй — во тьму инфракрасной области, тоже недоступной человеческому зрению. Первый прибор недаром и зовется «Филином», вместе с ИТСК они неизмеримо, в обе стороны, расширили естественный для людей, но, к великому сожалению, весьма малый отрезок светового восприятия.
«Филин» конструкторы вынесли наружу, он сидит на станции. А инфракрасный телескоп-спектрометр, этот самый ИТСК, он зависим от космонавта, им надо управлять, — он инженерно ближе. Харьковчане, золотые руки, разработали превосходный криостат; этот морозильник так охлаждает приемник излучений, что в сотни раз — в сотни! — повысилась чувствительность спектрометра.