— Ребята, это воет мертвая собака капитана! — глухо сказал Ксаверий, и матросы затряслись от страха.
Мой сосед кинулся на постель и сунул голову под подушку.
— Молчи, Ксаверий. И без того тошно, — остановил кто-то старика.
— Не буду я молчать! — упрямо шепнул Ксаверий. — Ясное дело: мертвая собака опять завыла. Не иначе, как быть покойнику, ребята. Вот помяните мое слово.
— Что за мертвая собака? — вмешался я.
— А это, видишь ли, парень, была у нас на пароходе собачка, еще от прежнего капитана, Джексона. Тот ушел, а собаку оставил, но только она невзлюбила рыжего — я разумею капитана Грегуара — и завела себе удивительный обычай: выть перед покойником. Веришь ли, каждое плаванье, чуть завоет, уж мы знаем — быть у нас мертвецу. Рыжему сильно это не понравилось, и вот однажды, проходя мимо собачки, он поднял ногу, а собачка возьми и зарычи. И как поднял он ногу, так и опустил ее прямехонько ей на голову и проломил ей каблуком череп. Силища в этом рыжем черте бесовская, а не человеческая!
— А она все-таки воет перед покойником, — шепотом вмешался молодой матросик, лязгая зубами от страха.
И, точно в подтверждение, нечеловеческий протяжный вой снова донесся до нас из-под самых нар, как будто завывавшее существо, пока мы говорили, передвинулось ближе к нам.
В ужасе кинулись матросы к себе на нары; прыгнул и я под одеяло — не столько от страха, сколько от усталости, и тотчас же заснул мертвым сном.
Я проснулся уже во вторую смену. Утренний гонг изо всех сил дребезжал нам в уши, сзывая к первому завтраку. Матросы повскакали, уступая теплые нары усталым до одури товарищам.
Когда я пошел в умывальную и подставил голову под струю холодной воды, старый Ксаверий улучил минутку и шепнул мне:
— А покойник-таки нашелся! Ведь телеграфистка скончалась в тот самый час, как выла собака.
Я выскочил из-под крана и, не вытираясь, помчался в машинное отделение.
— Пичегра, — крикнул я, — правда ли, что умерла мисс Тоттер? Отчего она умерла?
— Не ори, — флегматически ответил португалец. — Должно быть, шторм перепугал беднягу или объелась сверх меры, вот сердце-то и не выдержало. Да и надо сказать, что ей было за сорок, хоть и носила цветные бантики.
Я стал на работу. С этой минуты мне было ясно, что малейшая неосторожность приблизит меня к моей собственной смерти. Первую свободную минуту я употребил на то, чтоб набросать эти странички и приготовить в своем тайничке бутылку. Потом я скользнул в лазарет, куда меня пропустили не без труда. Я пошел навестить Дана.
