Древний Рим. Для патрицианки Мессалины не существовало недостижимых целей. Ее красота открывала перед ней любые двери, а безнравственность и алчность везде прокладывали дорогу из крови и пепла. Ради денег и власти эта коварная интриганка способна была разделить ложе с богатым стариком, пойти на сделку с совестью, омыть руки в крови, чтобы получить вожделенное. Мессалина мечтает стать владычицей Рима – императрицей всего мира, возведя на трон своего знатного, но трусливого и слабовольного мужа Клавдия Тиберия. Но для этого ей нужно избавиться от безжалостного, развратного и полусумасшедшего повелителя – императора Гая Цезаря Германика по прозвищу Калигула…
Нескончаемые людские потоки текли по улицам, ведущим к Форуму, к храму Кастора и Поллукса.
Тысячи взволнованных голосов сливались в один невнятный гул, в котором тонули отдельные слова и фразы, вопросы и ответы.
Тысячи лиц объединяло выражение тревоги ожидания, смешанного с недоверием к происходящему.
Форум был уже переполнен людьми, в основном мужчинами, хотя не было недостатка и в женщинах и детях. Почти все суетились, отчаянно жестикулировали и толкались. Кто-то старался протиснуться к базилике Юлия, кто-то пробирался к базилике Тиберия.
А горожане все прибывали, напирая друг на друга со стороны Виа Сакра, Нова, Сарино и других входов на площадь. И с каждым новым приливом этой толпы, неспокойной, как бурлящая весенняя река с ее готовностью выйти из привычного русла, нарастало напряжение собравшихся перед храмом Кастора и Поллукса.
Где двигаться уже не могли, там пробовали заводить разговор:
– Это правда?
– Возможно ли?
– Тиберий умер?
– Тиберий мертв?
– А может быть, это одно из тех мошенничеств, к которым он столько раз прибегал? – нахмурившись, воскликнул старый центурион[1], судя по знаку – из германских когорт, сухощавый человек лет шестидесяти, с бронзовым, выжженным солнечными лучами лицом.
Глухой рокот прокатился по толпе:
– Кто это?
– Сумасшедший!
– Возмутительно!
– Клеветник!
– Республиканец!
– Доносчик! – взвизгнул толстый парасит[2] в белой тунике, вернее, когда-то белой, до непристойности замусоленной и запачканной, в винных подтеках.
– Эй, ты! – гаркнул в ответ центурион. – Думаешь, если нас разделяет эта толпа евнухов и андрогинов[3], то я не справлюсь с тобой? Клянусь, следующее слово застрянет у тебя в глотке! Я, римлянин из трибы[4] Эмилия, девятнадцать лет воевал под началом божественного Августа да еще двадцать три – под руководством его преемников. И я говорю: великий Октавиан не доверял Тиберию Цезарю! Уж он-то не позволил бы гнусному тирану управлять нами в течение двадцати трех лет! О, если бы это лицемерное чудовище обнаружило свое коварство раньше, чем умер Август, – никогда не видеть бы ему империи!
Новый взрыв негодования толпы был ответом на слова центуриона. Парасит же побледнел и, начисто потеряв весь свой напор, воздержался от дальнейшей перебранки.
– Говорю вам, не верьте слухам о смерти Тиберия. Вот уже семь лет, как он твердит о своих недугах. Сколько раз он на них ссылался, избегая встречи с римлянами! Вся его жизнь была фарсом. Для других же она до сих пор оборачивалась самой кровавой из трагедий. Может быть, и теперь он сам распустил домыслы о своей смерти, чтобы узнать истинные настроения патрициев и плебеев, а потом отдать их в руки палачей!
– Если ты говоришь, что не уверен в смерти Тиберия, то ты поступаешь как неблагоразумный наглец, хотя слова твои кажутся гордыми и свободными, – заметил сенатор, окруженный толпой плебеев.
– А что мне грозит? – сверкнув глазами, ответил центурион. – Потерять восемь или десять лет мучений, которые сулит старость? Плохое будущее суждено тому, у кого нет ни жены, ни детей, а есть только незаживающие раны, полученные в сражениях, и еще вера в достоинство римлян!
– Да кто этот самолюбивый хвастун? – наконец отважился крикнуть парасит, который к этому времени отошел подальше от чересчур решительного старика.
– Пусть назовет свое имя тот, кто оскорбляет величие императора!
– Пусть назовет!
– Кто он? Пусть назовет свое имя!
И толпа взревела в один голос:
– Пусть назовет свое имя!
– Эй! Подлые рабы! Думаете, все так же трусливы, как вы? Я Корнелий Сабин, плебей из трибы Эмилия, центурион, недавно уволенный из десятого легиона. Знаете, что в него не набирают людей робкого десятка, – недаром это был любимый легион Цезаря!
Вот с какой страстностью обсуждалось событие, которое в короткий срок взбудоражило всех горожан. Кто-то делал вид, что сожалеет о смерти Тиберия, кто-то сомневался в этом известии. Однако и те и другие больше всего желали, чтобы оно обернулось правдой, хотя почти никто не рисковал открыто высказывать свои мысли, как это сделал старый легионер, центурион Корнелий Сабин.
Шел тринадцатый день до апрельских календ (19 марта) года семьсот девяностого с основания города, миновало два часа пополудни.
С предыдущего вечера по Риму пополз слух о том, что 16 числа этого месяца в Мизенах на 68 году жизни и на 23 году обладания высшей властью умер император Тиберий Цезарь[5].
Всю ночь и все утро 19 числа эта весть обрастала новыми, порой противоречивыми подробностями.
Одни говорили, что, почувствовав себя плохо, Тиберий стал звать на помощь, но никто не откликнулся – тирана оставили все, даже ближайший его советник, префект претория[6] Невий Суторий Макрон, и племянник Гай Цезарь Калигула Германик. Добавляли, что, не видя ни рабов, ни либертов, он сумел подняться и сделать несколько шагов, но тут силы покинули его, и он упал замертво.
