– А если что-нибудь посложнее спросить?
– И посложнее можно.
– У меня как раз вопрос к тебе был. Сейчас вспомню… Ну да, я так и не поняла, почему ты так уверен, что в твоей рукописи говорится об евангельском Йешуа? Это ведь было одно из самых распространенных имен в то время.
– Но здесь ведь не только имя, здесь еще и первосвященник, и распятие.
– Ну и что? Какой-то другой Йешуа разве не мог предстать перед первосвященником и быть распятым?
– Ну и почему же об этом втором никто не слышал? Только моя рукопись о нем говорит? Пойми, для того, чтобы быть упомянутым в древней рукописи, мало быть просто распятым, надо еще чем-то отличиться. Нет, не может быть никакого другого Иисуса, распятого на Суккот. Это тот самый.
Чайник вскипел, и Андрей с Сарит разлили для всех чай. Семен и Катя скоро ушли, обещая прийти еще раз перед нашим отъездом, и мы наконец легли спать.
***
В моей половине кроме кровати и окна оказался письменный стол и большой пень вместо стула, стены были заставлены сплошь книжными полками, а на свободном месте рядом с небольшим ночником висела гитара.
Я включил ночник и сел на кровать.
– Андрей, – позвал я тихо. – Ты спишь?
– Нет еще, – он вошел ко мне и уселся на пень. – Ты что-то хотел сказать?
– Да, – ответил я и запнулся.
Андрей извлек из ниоткуда бокалы, яблоко и какую-то настойку.
– Рябиновая. Сам готовил – не оторвешься, – пояснил он, старательно распиливая яблоко тут же появившемся ножичком.
– Действительно замечательный вкус, – признал я, пригубив настойку, и наконец произнес то, что мучило меня весь вечер.
– Андрей, я хотел тебе сказать, что это был выбор самой Сарит.
– Правда?
– Правда. Я со своей стороны никак ее не добивался. Наоборот даже. Имел в виду тебя.
– Ты знаешь, Сарит мне как сестра. Тогда в Израиле она действительно мне очень помогла справиться с моим чувством. И я очень люблю ее и восхищаюсь ею, правда. Но я никогда не знал, достаточно ли такое увлечение для женитьбы. Я ждал какого-то знака, но так и не дождался. Так что теперь мои сомнения разрешились сами собой.
Андрей смотрел мне прямо в глаза.
– Значит, и Сарит не моя. Как и Катерина.
– Андрей… Твоя половина где-то существует, и ты обязательно ее найдешь, с Божьей помощью.
– Может, и существует… Я тут, знаешь, на работе с одной очень интересной девушкой подружился. Она знакома с Макаревичем и вхожа в их тусовку. Я даже на концерт его с ней сходил, но мне не понравилось – ничего не слышно, все орут и прыгают как сумасшедшие.
– А в тусовку ты с ней ходил?
– Нет. Все как-то недосуг было, хотя она и тянула меня туда. На прошлой неделе, например, я не мог, а она как раз пошла.
Андрей задумался и замолчал.
– А как ее зовут?
– Кого, Татьяну?
– Ах, вот как. Итак, она звалась Татьяна?
– Она-то Татьяна, но только Она ли мне предназначена? Поживем – увидим. В общем, хорошо, что ты мне это сказал. Ты мне тоже как брат, Ури.
Он еще раз наполнил бокалы.
– Мне иногда, знаешь, даже гиюр сделать хочется, чтобы совсем с тобой побрататься.
– Зачем это тебе? Ты и так в порядке. Братьями же мы с тобой и по Экзистенционалу можем оставаться. Он ведь и впрямь как-то созвучен тому «единому союзу» всех творений, за который мой народ молится тысячелетия! Во всяком случае, так можно подумать, если твой бронепоезд тронулся в путь под израильским флагом.
– Он под израильским флагом, Ури! В этом можешь не сомневаться. Ведь наш пароль: «Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, а не бог философов и ученых»…
– И кроме того, без «мильта-дебдихута» – без шутки, без дурачества – никогда ничего путного не выходило. Тем более так стало со времен раби Нахмана… Впрочем, еще Рамбам об этом писал… в конце пятой главы…
– И что ж он там написал?
– Что для поиска Истины чувство юмора важнее всего, что оно важнее эстетического чувства, важнее мудрости…
– Вот как? Так выпьем за шутку!
– Но не в шутку!
– За шутку, но не в шутку! Ура! Ура!
– Я тебе вот что скажу. Рав Исраэль вхож в одну каббалистическую йешиву. Так он рассказал нам однажды, что иногда каббалисты до слез над своими изысканиями смеются. Представляешь, почтенные седовласые старцы штудируют священные тексты и вдруг начинают хохотать над своими толкованиями! Никто в мире ближе их к Истине, быть может, не приближается, но они вполне сознают, как далеки от нее!
– Верно. Я вот и Семену всегда твержу: если человек, вроде твоего отца Николая, надувается, как индюк, то это вовсе не признак того, что он близок к Истине.
– Скажи, Андрей, а как мы наш заговор-то назовем? Экзистенциально-жидовский или жидо-экзистенциальный?
– Мне, знаешь, однажды на книжных развалах попался заголовок «Людоедский сионизм». Я тогда еще подумал, что на самом-то деле он не людоедский, а людо-юдский. Так что, я думаю, наш с тобой проект вполне можно так и назвать, – Всемирный людо-юдский заговор. Мы сделали это!
– Пока еще нет. Сначала надо протокол составить.
– Ты пхав, пхотокол – это агхиважно…
Мы еще долго болтали уже совершенно заплетающимися языками, и не помню, когда и как заснули.
***
