Казалось, по мере развития событий люди должны были бы одуматься, но они лишь пугливо подменяли один вздор другим. Теперь выяснилось, что Арафат просто не может вести себя иначе, просто не может бороться с террором из-за «внутриполитических проблем». О том, что такой озабоченный своими «внутриполитическими проблемами» Арафат совершенно не нужен Израилю и что он должен вернуться в Тунис, никто уже не вспоминал. Арафат был объявлен единственным палестинским лидером, способным дать «миру шанс». Ему торжественно вручили Нобелевскую премию, и надеяться на кого-либо, кроме него, стало считаться кощунством.
В интенсивной учебе и политических протестах пролетал месяц за месяцем.
Наступило лето 1995 года. Как только я сдал экзамены, то сразу отправился в Гуш-Катиф, на сельскохозяйственные работы. Но пробыл там на этот раз совсем недолго. Меня сманили в другое место — в поселение Мехола, что в Иорданской долине, соблазнили парниками и скотоводческими фермами.
Что сказать? Если не считать дикой жары, там было чудесно: и цветники, и сады, и горные пейзажи, которых, признаться, мне очень недоставало в Гуш-Катифе. Были и хозяйства, на которых остро не хватало людей. Я остался работать на одной такой небольшой ферме до конца лета, задержался до Суккота и... в колледж так и не вернулся.
Я еще какое-то время морочил родителям голову, будто бы возобновлю учебу, но сам понимал уже, что к этим идиотским экранам никогда больше не вернусь.
Ближе к зиме я смог убедить родителей в том, что человеку нужно занятие по сердцу и что двух лет учебы в Махон Леве вполне достаточно для того, чтобы получить работу программиста, если в том вообще когда-нибудь возникнет необходимость.
В начале января приехал Андрей. Остановился он, как и в прошлый раз, у Зеэва и Марины. Я сообщил Сарит о его приезде, и на другой же день мы были у него в гостях. Андрей уже знал, что к нам придет не прежняя легкомысленная девчонка-сорванец, а чужая жена и молодая мать.
Хотя как именно отнесся Андрей к этой новости, я не совсем понял... Во всяком случае по телефону мне показалось, что он скорее ошеломлен, чем рад.
Однако сейчас при всех Андрей изобразил бурную радость за Сарит, а может быть, и вправду уже так чувствовал...
И Андрей, и Фридманы буквально набросились на Сарит с расспросами. Из того разговора кое-что новое узнал и я: оказывается Сарит уже несколько месяцев училась на курсах медсестер, а Пинхас издал книгу, посвященную истории маккавейских войн и хасмонейской династии.
– Как же так получилось, что ты в медицину пошла? – удивился Андрей. – Мне казалось, у тебя гуманитарный склад.
– Склад-то гуманитарный, но от склада этого мало в жизни пользы. А родители мои – врачи, из-за них я давно на эту профессию нацелилась.
– А о чем Пинхас в своей книге пишет? – спросил я. – Ты читала?
– Конечно, – Сарит посмотрела на меня с удивлением. – Как бы я могла не прочитать книгу собственного мужа, написанную по очень интересующему меня вопросу? Он пишет о взаимодействии культур, о том, как эллинизм проникал в еврейскую жизнь.
– Тогдашняя ситуация во многом напоминает нынешнюю, – заметил Зеэв. – Эллинисты и иудеи противостояли тогда друг другу так же, как сегодня светские израильтяне противостоят религиозным.
– Не скажите, – стал спорить Андрей. – Между древними эллинистами и современными просвещенными людьми есть одно существенное различие. Современные просвещенные люди порождены христианской культурой, они идентифицируют себя с маккавеями, а не с эллинистами. В секулярной культуре, разумеется, всякие тенденции можно встретить, в том числе и богоборческие, но в ней несомненно имеются подлинные каналы связи с Богом.
– Совершенно с тобой согласна, Андрей, – кивнула головой Сарит. – Это то, что я всегда пытаюсь объяснить Ури. Он не понимает, что светские люди ищут того же Бога, что и люди религиозные, причем иногда у них это гораздо лучше получается.
– Не думаю, что лучше. И я совсем не уверен, что христиане больше взяли от иудеев, чем от эллинов. Что же касается секулярной культуры, то и в ней, мне кажется, в большей мере проступает как раз лик Антиоха Епифана, чем Иегуды Маккавея.
При этих моих словах Андрей и Сарит весело переглянулись. Видно было, что они хорошо понимали друг друга, и я вместе со своим «ретроградным» подходом их сильно забавлял.
– Мне, представьте, точка зрения Ури более верной кажется, – неожиданно поддержал меня Зеэв. – В том, что сейчас происходит, я отчетливо вижу ту же самую маккавейскую коллизию. Обратите внимание, Рабин публично отрекся от ТАНАХа, сказал что не рассматривает его как мандат, предоставляющий евреям право на Эрец Исраэль. И вот приходит ревнитель и убивает его. Разве это не сцена времен маккавейских войн?
– Не напоминай об этом! – замахала руками Марина. – Рабин – преступник, которого следовало судить. А этот молокосос не только дал уйти ему от правосудия, но еще и придал ореол мученичества его постылому делу.
– Постылому или постыдному? – переспросил Андрей.
– И то и другое, – сокрушалась Марина.
