— Да. Он… экспериментировал, еще в школе. — Пальцами Ник словно подчеркивает в воздухе слово «экспериментировал». — Не думаю, что это было очень серьезно. Полагаю, половина его сверстников имеет такой же опыт. Но Джеймс страшно боялся, как бы об этом не прознали в армии.
— И со сколькими он «экспериментировал»?
— О, всего с одним.
— И кто этот человек?
— Какой человек?
— Человек, с которым Джеймс «экспериментировал».
— Некто по имени Джастин Риццо.
— И чем занимается этот Джастин Риццо теперь?
— Он умер. Погиб в автомобильной катастрофе, еще в первый год после окончания школы.
— Ох, черт!
Ред достает «Мальборо» из пачки в своем кармане, раскуривает и, прищурившись, смотрит на Ника сквозь дым.
— Так было бы важно, если бы кто-то узнал о Джастине и Джеймсе?
— Конечно. Его бы выкинули из армии, разве нет? Я бы не сказал, что в армии ждут не дождутся геев и принимают их с распростертыми объятиями. Они ведь там помешаны на моральном облике и всем таком. Вышвырнуть, может, конечно, и не вышвырнули бы, но что превратили бы его жизнь в ад, это точно. Джеймс был чертовски хорошим солдатом. Нельзя было допустить, чтобы кто-то стал мазать его дерьмом из-за того, что случилось давным-давно.
— А много народу об этом знает?
— Только я.
— Вы единственный, кому он рассказал?
— Да.
— А родители?
— Какие, к черту, родители. У отца крыша бы съехала, это точно. Нет, я единственный, с кем Джеймс поделился. Так что, пожалуйста, не упоминайте об этом никому.
— Ник, я не могу обещать. Это может оказаться жизненно важным.
— Но…
Ред останавливает его движением головы.
— Обещаю одно — никто не узнает, что эта информация была получена от вас. Я выдам это за собственное подозрение. В конце концов, догадка-то и вправду моя, вы ее только подтвердили.
Глаза Ника расширяются от мрачного понимания.
— Вы думаете, парень, который сделал это… По-вашему, это какие-то разборки «голубых»?
— Этого я утверждать не могу. Но точно так же не могу утверждать обратного.
Разговаривая по телефону с участком Парксайд, Ред слышит, как Хокинс цокает языком, прежде чем соглашается с тем, чтобы Ред сам сообщил родителям об Эрике. Вообще-то, по правилам, информировать близких родственников о смертях, несчастных случаях или арестах — дело полиции, но Хокинс вынужден признать, что в данном случае имеют место исключительные обстоятельства.
Ред уже собирается вешать трубку, когда Хокинс желает ему удачи. В удивлении он бормочет что-то вроде благодарности и кладет трубку на место только с третьей попытки.
Когда Ред пересекает Грейт-корт, туман уже рассеивается и на фоне чистого лазурного неба четко вырисовываются шпили и зубчатые стены кембриджских колледжей. Наступает ясное, морозное утро, с сочетанием холодка и солнца, словно специально предназначенное для очищения душ тех, кто начинает этот день, один из множества подобных.
Но для Реда этот день длится уже семь часов, и он никогда не будет похож ни на какой другой.
Ему требуется пятнадцать минут, чтобы дойти до Грейндж-роуд, где стоит его обшарпанный серый «ровер». Вообще-то студентам не положено держать автомобили в Кембридже без официального разрешения, но Ред игнорирует это правило, поскольку он уже на выпускном курсе. На Грейндж-роуд он оставляет свой автомобиль, потому что никаких ограничений по парковке там нет, а из всех лиц, наделенных хоть какими-то официальными полномочиями, увидеть его там может разве что смотритель за игровыми площадками Тринити.
Реду требуется менее получаса, чтобы добраться из Кембриджа до дома своих родителей в поселке Мач Хадэм. Незадолго до десяти он въезжает на главную улицу поселка и с неожиданной остротой осознает, что ненавидит это место всеми фибрами души. Ему претит ханжеская чопорность Средней Англии, воплощением которой можно с полным основанием назвать Мач Хадэм. Его бесит пестуемый здесь уют и порядок, вид аккуратных, выстроившихся по обе стороны дороги тюдоровских домов, две маленькие, одинаковые, чистенькие, как игрушки, бензозаправочные станции и красующаяся на въезде таблица с хвастливой надписью — «САМАЯ БЛАГОУСТРОЕННАЯ ДЕРЕВНЯ ХАРТФОРДШИРА». Прибежище черствых, эгоистичных, бессердечных тори, укрывшихся в своем комфортном, безопасном мирке и предпочитающих не вспоминать о житейских бурях, бушующих за пределами их идеально ухоженных лужаек.
Ред представляет себе, какой эффект произведет в деревне известие об аресте Эрика, и костяшки его вцепившихся в руль рук белеют. Воображение рисует ему безудержные сплетни на кухнях, за утренней чашкой кофе, и в пабах, за вечерней кружкой пива, возбуждение всех этих двуличных гарпий, упивающихся позором Меткафов, которые выказывают на людях лицемерное сочувствие, но при этом перешептываются насчет того, что «они всегда знали: от этого мальчишки добра не жди».
