Экипаж новоприбывшей джонки весь, как на подбор, состоял из людей кряжистых, тяжкоруких, с тусклым невыразительным взглядом, какой бывает только у тех любимцев судьбы, кто смотрел смерти глаза в глаза.
Опять же: странные слова, какими только что обменялись певец и монах, слишком уж напоминали Змеёнышу уговорные фразы, заранее приготовленные для неожиданных встреч.
Змеёныш Цай растянулся на корме — счастье экое привалило, наставник мучить перестал! — и зажмурился.
Ему всё меньше и меньше хотелось в Столицу.
…Не поднимая ресниц, лазутчик ощутил рядом с собой присутствие двоих людей. От одного пахло табаком и прелым мехом — лодочник с трубкой и в кацавейке; от другого неуловимо тянуло сухими пряностями и, как ни странно, вином — преподобный Бань вернулся с чужой джонки.
Лодку слегка качнуло.
Видимо, крючья были отцеплены, и развесёлый певец отправился дальше, с севера на юг.
— Вы, наставник, это… — бухтел лодочник, ежеминутно откашливаясь. — Вы, значит… не надо вам больше плыть. Мы с парнями правым рукавом пойдём, до Ханьских Пустошей, а там груз примем и обратно потащимся! Чего вам крюка давать?! Здесь если берегом — и десяти ли не будет, а там уже почтовая станция… договоритесь с кем-нибудь, наставник, подсядете в повозку и двинетесь себе ни шатко ни валко! Три поста минуете, возьмёте от дороги Цветущих Холмов правее — и как раз пригороды Бэйцзина!
Лодочник помолчал и добавил глухо:
— Храни вас Будда, наставник… вас и мальчишку вашего.
И всё время, пока преподобный Бань и Змеёныш спускались на пристань и шли к зарослям ивняка, за которыми начиналась тропа, ведущая к почтовой станции, — всё это время лодочник смотрел им вслед и кусал черенок своей трубки.
Он не видел, как, углубившись в ивняк, преподобный Бань приказал Змеёнышу остановиться и начал рыться в своей котомке.
Достал свёрток.
Содрал с себя оранжевую кашью.
Погладил ладонью бритую макушку и натянул на голое тело такую же чёрную хламиду, в какой до сих пор щеголял Змеёныш.
После вынул мешочек с тесёмками и извлёк оттуда две гуады — именные бирки обители, где указывалось время принятия иноком монашества, имя последнего и место расположения монастыря.
Одним глазком Змеёныш сумел заглянуть в написанное на гуадах — ни о каком Шаолине там речь и не шла, а сообщалось о Храме Полдневной Бирюзы в уезде Шаньду.
Невольно лазутчик скосился на руки наставника. Те глубоко утонули в широченных рукавах — и всё-таки, стоило предательским клеймам хоть на минуту обнажиться, и никакая гуада не смогла бы никого переубедить!
— Вот так-то, инок, — невесело бросил Бань. — Пошли, что ли…
И больше не сказал ни слова до самой почтовой станции.
Рядом со станцией, непривычно пустынной и безлюдной, возвышался двухъярусный павильон.
Над входом в него красовалась вывеска:
«Совместная радость».
А чуть ниже на кипарисовой доске меленькими иероглифами, красными, как кровь:
«Охранное ведомство Ши Гань-дана».
На крылечке павильона сидел могучий старик в бумажном халате и пил просяное пиво. Годы ничего не смогли поделать с упрямцем — именно о таких мужах говорилось в древности:
«Двигаются, как водяной вал, покоятся, как горная вершина, падают, как сорока, стоят, как петух; мчатся, как ветер, валятся, как железо, защищаются, как девственница, нападают, как свирепый тигр!»
Длинные волосы старика были завязаны в два белых пучочка, поперёк щеки красовался извилистый шрам, уходящий к самому горлу, жилы на шее вздувались синими червями — а на мрачном лице не было ни одного из сорока трёх признаков благожелательности.
За складчатым кушаком у грозного старца торчала сабля без ножен — та короткая сабелька, которую ещё прозывают «костяной саблей» и которая с головой выдаёт принадлежность её владельца не к коренным ханьцам,[55] а к народности И. Поговаривали, что мужчины И спят с саблей чаще, чем с женой. В их селениях лучшие бойцы развлекались следующим образом: подбросив в воздух палочку, рубили её пополам и не давали обломкам упасть на землю — подбивали клинком, как дети подбивают цурку. После чего пополам рубился каждый обломок; и так далее. Победитель превращал бедную палочку в груду щепок, прежде чем хоть одна из них касалась земли, — и всё селение гордилось героем.
Лучшие из лучших проделывали то же самое — но с сидящим у них на шее приятелем, играющим на свирели.
На приветствие монахов старик ответил весьма своеобразным способом: выплеснул на пробегавшую мимо курицу пивную гущу и налил себе добавки из стоящего под рукой жбана.
Змеёныш отметил, что бока жбана и глазки старика блестят одинаково негостеприимно.
— Безвестные иноки видят перед собой достойнейшего Ши Гань-дана, чьё звонкое имя прославлено среди телохранителей Поднебесной? — как ни в чём не бывало осведомился преподобный Бань, ещё раз низко кланяясь и складывая ладони перед грудью.
Мокрая курица с оглушительным кудахтаньем унеслась прочь, а старик хрипло откашлялся, что с равным успехом можно было считать согласием или отрицанием.
