Имя того, кто ожидался в Париже, шло под номером пять в списке Эфраима. Это был Базиль аль-Кубаиси — «легкий», как они его обозначили. В Бейруте, напротив, находились трое «трудных» палестинские лидеры, никогда не показывающиеся в Европе под своими настоящими именами: Камаль Насер (официальный пресс-секретарь ООП), Кемаль Адван (деятель «Аль-Фатаха», ответственный за террористические акции на оккупированных Израилем территориях) и Махмуд Юсуф Наджир, известный также как Абу Юсуф (официальный представитель палестинского движения). В списке они фигурировали под номерами шесть, семь и восемь.
Информация была важной. Но Авнер не мог знать, известен ли Мосаду адрес в Бейруте. Он понимал, что ему надлежит сообщить об этом Эфраиму и получить от него разрешение на поездку в Бейрут для ликвидации «трудных». Без особого разрешения они не были вправе действовать на территориях враждебных Израилю стран.
Карл решительно высказался против того, чтобы передавать Эфраиму полученную ими информацию о бейрутских лидерах. Авнер был этим удивлен.
Осторожный Карл, имевший немалый опыт общения с людьми из Мосада, понимал, что там найдется немало агентов, которые ухватятся за эту работу. Карл утверждал, что их группа независима. В их обязанности не входит поставлять информацию Тель-Авиву. Ведь они подписали бумаги, где было сказано, что никого отношения к Мосаду не имеют. Кроме того, уверял Карл, Мосад никогда не разрешит им действовать в Бейруте, а использует их информацию для того, чтобы организовать типичную для него операцию и присвоить все заслуги себе. Так что их группе передача добытых ими сведений пользы не принесет. Да и надобности в этом нет. Деятельность группы развивается успешно. Если они ликвидируют лидеров терроризма в Европе, то те, что скрываются в Бейруте, будут вынуждены выступить открыто. Террор требует организации. Без Звайтера, Хамшари, аль-Шира и, возможно, еще двоих-троих рано или поздно, но и Адван, и Наджир, и Насер будут вынуждены приехать в Европу.
Авнер был потрясен. Он не вступил в спор с Карлом, но указал ему, что он предлагает действовать теми же методами, в которых подозревает Тель-Авив, то есть на первое место выдвигаются политические игры, захват первенства. «Но кому нужна слава? Кому так уж важно быть первым?» — спрашивал он. Они не чиновники, которые стараются взобраться повыше по ступенькам бюрократической лестницы. Они — прежде всего солдаты, участвующие в войне не на жизнь, а на смерть. Как они могут не передать Мосаду те сведения, которыми располагают?
Карл пожал плечами. Всегда лучше попридержать несколько козырей. Особенно, когда имеешь дело с множеством людей, стремящихся потеплее устроиться там, в Тель-Авиве, и отхватить лучший кусок пирога для себя.
Эти слова несколько смутили Авнера, может быть, потому что напомнили ему слова отца. Вероятно, в них содержалось зерно истины. Кроме того, не Авнеру же было наставлять Карла в вопросах патриотизма. И сможет ли он, не моргнув, утверждать, что равнодушен к славе?[51]
Но все-таки в то время полностью разделить мнение Карла Авнер не мог, хотя позднее оказалось, что Карл был прав. Во всяком случае — на девяносто пять процентов.
Авнер полетел в Женеву, оставил для Эфраима послание и через десять дней вернулся за ответом. Эфраим писал: «Ничего не предпринимайте. Держитесь! 17 марта буду в Женеве».
И вот теперь в отеле «Дю Миди» они в течение первых нескольких минут обменивались поздравлениями и любезностями, хотя Авнеру сразу показалось, что их руководитель особого восторга по поводу проделанной ими работы не выражает. Все это очень хорошо, сказал Эфраим, но времени уходит слишком много. А денег и того больше.
В Израиле, само собой разумеется, настроение приподнятое, потому что теперь террористы не могут, как прежде, свободно орудовать в мире, безнаказанно убивая пассажиров, детей и спортсменов. Им приходится быть начеку. Они знают, что в любой момент их может ждать возмездие. Это очень хорошо. Однако пока трудно определить, способствовала ли деятельность группы ослаблению терроризма в целом, как этого они все ожидали. Если судить по некоторым событиям последнего времени, то может создаться впечатление, что не только не способствовала, а даже наоборот, в какой-то степени даже активизировала ее[52].
— Впрочем, — продолжал Эфраим, — сейчас не в этом дело. Мы все еще на все сто процентов поддерживаем эту операцию, но и у нас возникают сложности. Вы не отдаете себе отчета в том, что ваше существование — факт, интригующий всех. Не только врагов — пусть это для них навсегда останется тайной, но и народ в целом. Тех, кто знает о вас, можно по пальцам пересчитать. Так что на нас начинают оказывать изнутри нешуточное давление. Нам говорят: «И это называется гласностью? Террористов убивают почти во всех странах Европы, а мы ничего не знаем?» Говорят так и начальники отделов на своих собраниях по четвергам[53]. Мы, мол, поставлены в такое положение, что обо всем узнаем только из газет. Значит ли это, что нам больше не доверяют?
