Археология, оказывается, смертельно опасная наука. Участники археологической экспедиции, работавшей с мощным культурным слоем, подвергаются нападению. Что скрывается за этим: бандитизм, жажда наживы или план геополитического противника, применившего изощренную технологию?
Приходится за солярой для дизель-генератора ездить в Сычёвку. Затариваю там 2-3 десятилитровые канистры. Заодно покупаю питьевую воду для Матильды и Нины – жидкость, что из речки Деркул, им не в кайф; только не догадываются блондинки, что в супчике, который они хлебают без всякого смущения, та самая, речная. Прихватываю попутно всякие чипсы-шмипсы – похрустеть на досуге. Все наши дамы большие любительницы кофейных пауз – и застенчивые молчуньи у нас начинают стрекотать, что твой пулемет. А профессор у нас скромный – ему ничего не надо, ни супа, ни чипсов, попил с утра чаю с сухарями и пошел землю бурить, как крот. C индоариями ямной и срубной культур, киммерийцами, скифами, носителями салтово-маяцкой культуры и древней Русью ему общаться интереснее, чем с нами, с дураками.
У меня уже такой обряд сформировался во время этих поездок, отъеду где-то на пару километров, остановлюсь, выйду из машину, лягу на землю и вроде как я наедине со степью… Поблизости никого, ни Липского, ни студентов, ни прочих вечно тараторящих археологов. Честно говоря, я вначале прибегал к такой релаксации, потому что соратники меня реально бесили; казалось, вот нажми во мне какую-то кнопочку и я просто перекрошу их всех скифским мечом, отобранным у скелета. Но сейчас-то просто контачу с природой.
Снизу подпирает меня почва, несмотря на то, что Филимонов обзывает её дисперсной системой; она пока что уютно-тёплая, до послеобеденной сковородки ей еще далеко. Терпеливо стелется ковыль, какой-то жучок деловито ищет вход в мое левое ухо, а мурашка хочет десантироваться с колоска да прямо в мой глаз. Если с утра пораньше выехал, то и жаворонка с его песенкой застанешь, порой застукаешь и парящего, словно подвешенного на веревочке сарыча, который своим глазом-лупой пытается вычислить незадачливую полёвку. Бывает такая тишина, что слышишь, как под тобой копошится незаметная, однако самая важная жизнь; червячки, жучки, грибки, корешки – всё, что создает кормящую землю.
А еще ниже умиротворенно лежат кости тех, кто бороздил эту степь, придумывая основы цивилизации. Там всё изначальное – плуг, который орало, пиво без консервантов, колесо и тележка, использование пушного зверя в качестве туалетной бумаги, секс без предохранения. Там индоарии, рассекающие на колесницах последней модели. Там русские витязи, выезжающие на одной лошадиной силе в чисто поле померяться своей силушкой с нечесаным варваром. Там государевы станичники, которые выслеживают на кочевом шляхе хищных ордынцев, стараясь расслышать стук копыт и храп коней. Это не какой-то гумус – а разумный слой, из которого растём мы. По-крайней мере, должны расти.
Иной раз спустя минут десять какое-то торможение времени наступает. Оно уже не протекает мимо, накручивая стрелки часов; ты плывешь в нём и замечаешь много того, что совсем не улавливал раньше. Например по расположению полевых цветов, определяешь грунтовые воды или наличие большого процента органических останков в почве – там могут быть наши древние друзья, индоарии, скифы, русские витязи и так далее, которые так или иначе наши предки, ибо как говорит биохимик Леша Филимонов, несут в себе «Y-хромосомную гаплогруппу R1a1»…
Сегодня всё было как обычно, пока я не почувствовал чужих – не археологов, не предков, а именно чужих.
Это словно кто-то засунул нитку вам под простыню, а затем начал её вытягивать. Вы ощущаете что-то противное, ползучее, и беситесь, потому что не понимаете, что оно и где оно. Присутствие чужих чувствовалось минуты две. Хотя было совсем тепло и потихоньку начало припекать, я поежился, встал, но ничего особенного во всём окоёме не увидел, сел в машину и поехал. Впрочем, при выезде на проселочную заметил некоего гражданина – он был метрах в пятидесяти и похож, судя по плащу, на рыболова – почему не снял, жарко ведь уже? Приметил остроту его взгляда, хотя и лица-то не разглядел. Хотя, может, ничего и не приметил, а так пофантазировал; человеку хочется же чего-то страшненького, чтобы нервишки не застаивались.
