— Разве смерть монарха и его раскаяние перед смертью, причащение, отпущение грехов не снимает анафемы как бы само собою? Он скончался как праведник, вновь поцеловав крест.
Шпейерский епископ тем не менее стоял на своём:
— Не снимает, нет. Потому что анафема есть анафема, и её снимает лишь Папа Римский.
Евпраксия спросила:
— А нельзя ли нам в таком случае увезти тело?
Эйнхард догадался:
— Дабы упокоить в другом месте? Нет, нельзя, ваша светлость, в том-то вся и штука! Генрих Четвёртый завещал, чтобы погребли его именно в Шпейерском соборе. И нарушить завещание мы не можем.
Воцарилась пауза.
— Значит, надо ехать в Рим, — заключил Герман. — И просить у Папы аудиенции.
Адельгейда забеспокоилась:
— В Рим? Не знаю... Вы хотите, чтобы я поехала тоже?
— Было бы желательно.
Шпейерский епископ вмешался:
— В Рим не обязательно. Можно просто в Штутгарт.
Все с недоумением посмотрели в его сторону. Тот ответил:
— По моим сведениям, Папа Пасхалий Второй продолжает гостить у герцога Вельфа и его супруги Матильды Тосканской в Швабии. Но в начале ноября должен возвратиться в Италию. Если поспешите, то увидитесь с ним и замолвите слово за усопшего. Я же обещаю со своей стороны выполнить любое решение первосвященника.
Евпраксия впервые за последние дни слабо улыбнулась:
— Вы вселяете надежду в наши души, святой отец.
Он слегка потупился:
— Исцеление душ — главная забота нашей церкви. — Помолчал и добавил: — И поверьте, я не столь ужасен, как вам показалось.
Ксюша усмехнулась:
— Если всё пройдёт гладко, мы ещё подружимся! Эйнхард согласился:
— Почему бы нет? Я не возражаю.
После похорон Берты, императрицы, умершей, по официальной версии, от сердечного приступа, наступившего вследствие ожирения, Генрих IV возвратился из Италии вместе со своим старшим сыном — Конрадом. Молодому человеку было уже восемнадцать лет, но, воспитанный под присмотром матери и похожий на неё — полнотой, медлительностью, вялостью, — он казался рохлей и размазнёй. Поговаривали даже, что покойная итальянка понесла его не от государя, а какого-то герцога из Швабии. Но монарх признавал Конрада родным сыном и хотел короновать, как положено по традиции, в Аахене, а затем отправить в Италию собственным наместником.
Поселившись в Гарцбурге, самодержец узнал из надёжных источников, что княжна Евпраксия — Адельгейда фон Штаде, — получив деньгами всё, оставленное ей скончавшимся Генрихом Длинным по завещанию, собралась вернуться к родителям в Киев; по дороге домой погостила у тёти Оды, а затем заехала попрощаться с преподобной матушкой Адельгейдой в Кведлинбург и должна вот-вот от неё отбыть. Долго не раздумывая, венценосец сел на коня и в сопровождении нескольких верных рыцарей поскакал в монастырь, возглавляемый его сестрой-аббатисой.
Появление кесаря, как всегда, вызвало сумятицу в благородной обители. Экстренно накрыли на стол, настоятельница за бокалом вина завела нудный разговор о «несчастной Берте» и о «принцах-сиротках», но её собеседник слушал невнимательно, ел немного, а потом спросил прямо:
— Маркграфиня здесь?
Аббатиса сделала вид, что не поняла:
— Маркграфиня? Которая?
Он занервничал:
— Вы прекрасно знаете! Русская княжна!
У сестры на щеках выступили пятна:
— Да, но ей нездоровится... и просила не беспокоить, кто бы ни приехал.
Император приподнял бровь:
— Даже я? Даже если я приеду, не беспокоить?
— Вы — особенно.
— Почему?
— Потому что ваше величество нагоняет на неё первобытный страх. Бедная малышка уверена, что у вас на уме одно: обесчестить её и бросить.
Генрих улыбнулся:
— Значит, надо развеять эти глупые страхи. Я скажу ей о моих искренних намерениях — сделать её императрицей.
— Вы не шутите?
— Пусть меня покарает Небо, если я солгал.
Самодержец выглядел достаточно убедительно. Настоятельница подумала и сказала:
— Что ж, попробую её убедить... Попрошу маркграфиню спуститься в сад.
Кесарь медленно сошёл по ступенькам. Сад благоухал: молодые, всё ещё не крупные розы источали сладкий аромат. Цикламены и маргаритки радовали глаз причудливыми цветками. Яблоневые деревья были легкомысленно веселы. А столетний дуб вроде приглашал: сядь сюда, отдохни под моей развесистой кроной, пережди в тени летний зной.
На кусте дремала бело-синяя бабочка. Венценосец протянул руку и дотронулся пальцами до её крыла. Насекомое испуганно упорхнуло, а на пальце остался бледно-голубой, чуть заметный след.
— Добрый день вашему величеству, — прозвучал нежный голос.
Он с улыбкой повернул голову: на аллее стояла Ксюша — в траурном чёрном одеянии, и накидка из тёмных кружев наполовину закрывала её лицо. Блики от фигурных дубовых листьев падали на смуглую кожу. Тонкие воздушные пальцы мягко перебирали чётки.
У монарха, напротив, одеяние не выглядело траурным: в нём преобладало красное с добавлением серого; только чёрная лента на левом рукаве говорила о скорби по умершей супруге.
— Здравствуйте, графиня. Рад, что вы пришли.
— Разрешите выразить глубокое соболезнование...
Немец разрешил. И сказал в ответ:
— Я сочувствую и вашему горю.
