Скоротав в трактире пару часов, собрались по домам. Слегка хмельной Прохор выглядел раздосадованным: ничего он у Арсения толком не вызнал, но это его дело. Любопытному нос прищемили. Арсений даже ощутил лёгкое злорадство. Усталость после долгого дня он тоже ощущал. Уже представилось, как вернётся в свою каморку – снимал не за дорого, три целковых в месяц, – растянется на кровати и заснёт мёртвым сном… Кто ж знал, что их ждёт-поджидает на обратном пути?
Не успели отойти от трактира и ста шагов, как из темноты вышли и преградили им путь трое, – нестарые крепкие люди в штатской одежде, в шляпах-котелках.
– Прохор Федотов? – спросил тот, что повыше.
– Ну, допустим, – хмуро ответил тот. – Чего надо?
– Пойдёшь с нами, – буднично сообщил второй, крепко беря парня за руку. – Да не балуй, хуже будет. Стой спокойно, я сказал!..
– А ты кто таков будешь? – спросил третий Арсения, подходя ближе.
Тот пожал плечами.
– Да так, вместе работаем. В пивной посидели, идём по домам, а тут вы… А вы вообще кто?
– Полиция, коли не догадался ещё, – сказал высокий, усмехнувшись. И решил: – Тоже с нами пойдёшь. Там разберёмся, что ты за птица. Может, просто работаете вместе. А может, и в одной ячейке состоите…
– А-а, полиция. Так бы сразу и сказали…
И сильно, не раздумывая, ударил кулаком в кадык. Хороший такой удар, жестокий, отточенный в тюремных драках. Сбивает дыхание, ошеломляет до беспамятства. Высокий ещё стоял с прижатыми к горлу руками, хрипя и покачиваясь, словно размышляя, падать или погодить, а уже второй с истошным криком рухнул в грязь, получив не менее жестокий удар, – сапогом в пах. Третий, отскочив, выхватил револьвер, но выстрелить не успел. Согнулся. Завалился набок, кашляя и дёргая ногами. Арсений вытащил нож из пробитого живота, хладнокровно вытер о пиджак раненого и сунул обратно за голенище. Прохор стоял с выпученными глазами, туго соображая, что происходит, – слишком быстро и неожиданно развернулась ситуация. Арсений встряхнул напарника.
– Бежим, чего стоишь?
Бежали долго, сворачивая в улочки потемнее и побезлюднее. Отмахали километра три, прежде чем остановились передохнуть. Тяжело дыша, Арсений вытащил папиросы, протянул Прохору, но тот отмахнулся.
– Что ж теперь делать? – спросил он то ли Арсения, то ли себя.
Прислонившись к дереву, Арсений жадно глотал табачный дым.
– А хрен его знает, – откликнулся он. – Ясное дело, домой возвращаться нельзя. Заметут.
– А куда ж тогда? – глуповато спросил Прохор. Не очухался ещё небось.
Арсений сморщился.
– У вас в ячейке все тупые, или ты один такой?
– В к-какой ячейке?!
– Аж заикаться начал… В той самой, о который легавый сказал. Или тебя хотели загрести за кружку пива после смены? Не дури, Прохор. Пошли к твоим… ну, как вы там друг друга зовёте… товарищам, что ли?
– Это ещё зачем?
– Затем, что смываться надо, – тебе и мне. Значит, нужны новые документы и какие-никакие деньги. Пусть помогут. Сегодня же ночью рванём из города, и все дела.
– Но…
– И не говори, что у вас на крайний случай ничего не предусмотрено!
Прохор помолчал, задумался. Хмуро взглянул на Арсения.
– Ну, допустим, – сказал наконец. – Но ты мне сначала вот что объясни… Ты-то зачем в это дело полез? Да ещё кровь шпику пустил? Ну, взяли бы нас обоих, так тебя назавтра бы и выпустили, ни при чём ты здесь. А теперь… Или ты против власти?
– Тебя, дурака, пожалел, – огрызнулся Арсений, отворачиваясь. – Успеешь ещё на каторге нагуляться…
Чушь, конечно. Арсений никогда никого не жалел. Вот власть не любил до ненависти, это правда. При слове «власть» сами собой вспоминались голодные тяжкие годы в колонии, куда парня упёк суд. О том, что другого решения суд принять просто не мог, коль у Арсения на руках отцовская кровь, – об этом он просто не думал. Месть за убийство матери безоговорочно считал справедливой и ни о чём не жалел… вот разве о том, что не может дотянуться до судьи и прокурора, один из которых требовал наказания, а другой приговорил.
И всё же не одно лишь глубинное отвращение к власти заставили его уложить легавых. Со времён отсидки с Арсением творилось странное. Всякий раз, когда на него нападали или просто хотели обидеть, он делался сам не свой. Сознание словно отключалась, и не Арсений это уже был, – машина для жестокого боя, а доведётся, так и для убийства. В таком состоянии он не чувствовал ни боли, ни страха. Не раз, очнувшись после драки, он и сам удивлялся тому, что сделал с противником или противниками…
– Ладно, – сказал Прохор. – Пошли тогда. – И, помолчав, добавил: – А ловко ты их завалил. Может, и нам сгодишься. Я, в общем, сам к тебе приглядывался…
Арсений только пожал плечами. Ещё вопрос, кто кому сгодится.
