Она улыбнулась. Попыталась улыбнуться, дрожа губами. Пыталась смотреть упрямо, с вызовом, а сама боялась, видел Любеня.
– Нет, ничего не говори! Просто бери, и все! Как хочешь бери, как вам, мужчинам, нравится. Я не боюсь, не думай! Хочешь, прямо здесь бери…
От избытка храбрости Зара крепко, очень по-детски зажмурилась. Ждала, вздрагивая. А когда открыла глаза, его лицо было рядом.
Лицо – серьезное, а глаза улыбаются. Руки аккуратно, бережно держат ее ладошки. Не сразу сообразила – боится сильнее нажать, сделать больно своими железными пальцами.
– Маленькая, – сказал он. – Моя маленькая…
– Глупенький ты. Вроде храбрый, сильный, умный, а все равно глупенький.
Это прозвучало уже потом, когда Зара прижималась к нему, замирая в его руках. С удовольствием, как кошка на коленях хозяина.
– Вот новость! – весело удивился Любеня. – Почему ж я глупый?
– Не глупый, а глупенький, миленький мой. Это другое… Обратно сказать, а чего ты ждал столько времени? Зачем тянул?
– Ну… Неудобно как-то, – честно попытался объяснить он. – Сам говорю тебе – сестренка, сестренка, а сам полезу… А помнишь, как ты мне на Лаге под глаз навесила? Все звезды, почитай, пересчитал среди бела дня.
– Испугала, выходит? Тебя-то?
– Ну…
– Вот я и говорю – глупенький… Подумаешь, навесила! Может, от неожиданности просто. От досады. Показалось, полез как все, дураком хватать… А сама ждала. Что ты снова…
– Ждала? Вот как… – Любеня задумался.
Стоило дойти с северной Лаги-реки аж до самого Царь-города греков, прорубать дорогу мечом, поливать кровью своей и чужой, чтоб найти то, что и без того было рядом с ним. Шутки богов…
Он хмыкнул, озадаченно потер щеку, почти как Гуннар. Потом улыбнулся.
Зара солнышком лучилась в ответ. В глазах-звездочках переливались и бескрайнее небо, и необъятное море, и все это как-то умещалось в них целиком.
Смотреть в них, как смотрят на море и в небо…
Волосы у нее действительно оказались мягкие, словно шелк. Так и хотелось зарыться в них руками и носом. Пить как вино ее пряный, будоражащий запах, гладить податливое тело, трогать нежные пунцовые губы, черпая в женской слабости новую мужскую силу. Прижимать к себе крепко-крепко…
И не отпускать никогда!
Любимая.
То, что бродило внутри, тревожило смутной неопределенностью, наконец стало понятно ему самому. Просто любовь к Сангриль, любовь к Алексе пришли к нему как огонь, жгли и мучили, а с Заринкой оказалось все по-другому. Не огонь обжигающий, а ровный, уютный жар печи-каменки в зимний день. Оказывается, и такая она бывает – любовь.
«Наверное, так!» – мысленно повторил он присловие мамки Сельги.
С высоты Влахернской стены разрушений на улицах почти не было видно, и по-прежнему гордо блестели золотые купола Константинополя, столицы мира.
«В 710 году Юстиниан II Риномет неожиданно для всех разорвал мир с союзниками-болгарами. Выступил на войну с ними и привел многочисленную армию во фракийские земли, к городу Анхиалу. Пока его войско было рассеяно по равнине для заготовки провизии, болгарская конница совершила неожиданный и быстрый марш, захватив их в кольцо…»
Не дописав фразу, монах отложил перо и задумался. Он хорошо помнил тот ночной переход. Топот тысяч копыт, лязг оружия, запаленное дыхание людей и коней. Конница болгар всегда передвигалась быстро, но этот марш был, пожалуй, самый стремительный на его памяти. Да, торопились. Не только тактическая необходимость, обычная человеческая обида и злость на предательство заставляли хана Тервела подхлестывать любимого белого жеребца и торопить людей.
И зачем Риномет разорвал мир с болгарским ханом, мужем собственной дочери, одним из немногих своих союзников? Непонятно. Как непонятно многое в путаной жизни этого правителя…
Монах вдруг усмехнулся – думать о себе в третьем лице было странно. Словно он сам, волей собственной, исключил себя из числа живущих. Лишь дела и свершения оставил на суд потомкам.
Он продолжил писать:
«Неожиданно для войска Юстиниана, не готового к битве, болгары напали и многих из них убили, а многих других забрали в плен. Сам же Юстиниан бросил гибнущее войско и бежал с малым числом телохранителей в Анхиалу. Хан Тервел осадил город, но через три дня базилевсу удалось ночью перебраться на корабль. На нем Риномет бежал от гнева болгар, снова вернувшись в Константинополь. Впрочем, и там у него уже оставалось мало сторонников. Очередной заговор знати и армии против базилевса к тому времени рос и ширился…»
За окном кельи, закрытым деревянной ставней, было темно. Снова тускло коптил масляный светильник. Но это был уже не тот вечер, когда он задумался над титульным листом с недописанным заглавием. О том, что прошло много времени, свидетельствовала толстая кипа исписанной бумаги.
Да, кстати, о заглавии… Сколько уже собирается…
