Словом, как ни торопился Григорс, а ночевать пришлось в тисовой роще. Развели костер, допили вино и долго рассуждали о странном свойстве имперских дорог, способных растягиваться непонятным образом. Не иначе сатана с присными мутят воду, отводят глаза православным. А что же еще?
С утра кавалеристы были мрачны и неразговорчивы. Сам Агафий Макасин помылся в ручье, почистился и подкрутил усы. Цыкнул на подчиненных, чтоб тоже привели себя в порядок, подтянули доспехи и сбрую, дышали перегарищем через раз и – не приведи святые угодники! – не в сторону начальства. Протрезвевший ветеран на глазах стал другим человеком. Строго насупился, замкнулся в себе и по большей части молчал. Лишь изредка открывал рот, чтобы пролаять короткую резкую команду.
Так что в проход между защитными рогатками лагеря въехали совсем чинно – образцовые служаки, утомленные спешностью поручения до налитых кровью глаз, и доставленный ими штатский. Кто такой – дьявол его разберет, наше дело – доставить…
Лагерь оказался огромным, ряды палаток тянулись, кажется, без конца. Как пчелы вокруг своих ульев, роились у палаток солдаты. Впрочем, шума было немного, обычное жужжание множества голосов, выкрики команд и бряцанье оружия. Армейский порядок.
«Силища у Риномета… Тут, пожалуй, как в море, по звездам только и ориентироваться», – мелькнуло у капитана. Мрачность сопровождающих передалась и ему, он снова трусил. С досадой поглядывал влево, где между рядами бесконечных палаток проглядывала синева моря. Может, зря не ушел, пока солдаты спали, опившись…
До палатки самого базилевса солдаты Евдаксиона не довели, их остановил высокий друнгарий. Его золоченый начищенный шлем с тремя разноцветными перьями отражал солнце так ярко, что смотреть больно. Офицер долго что-то выспрашивал у Макасина. Негромко, слов капитан не слышал, но явно рассерженно. Тот, вытянувшись в струну перед старшим, глупо таращился, почти ничего не отвечая. Видимо, как сам говорил, старался дышать через раз, отчего лицо угрожающе налилось краснотой.
«Не задохнулся бы от усердия в службе!»
Наконец друнгарий махнул рукой, кавалеристы отсалютовали и с явной охотой убрались прочь.
На Григорса, лучшего друга всей кавалерии, никто из них даже не глянул. «Плохой признак!» – болезненно сжалось внутри…
Когда огромные, как глыбы, телохранители втолкнули капитана в шатер базилевса, Евдаксион сделал три шага и остановился. Подумал: три шага – и то, наверное, много. Нахальство это – так расхаживать в покоях багрянорожденного… Хотел упасть на колени, дрогнули уже ноги, начали подгибаться, но перед ним был лишь деревянный столб, поддерживающий свод.
«Начнешь столбу кланяться – заподозрят в язычестве! Каракатицу в глотку – а можно ли вообще ходить по шатру базилевса?»
На столбе, на вбитом крюке, висел меч в узорчатых ножнах, с рукоятью в виде львиной лапы. «Золота на рукояти не меньше чем железа будет!» – невольно восхитился Григорс. Под мечом прислонен к столбу небольшой продолговатый щит с двухглавым орлом, гербом империи, тоже выгравированным золотом по пурпурному полю. Такой щит может носить лишь базилевс…
Больше капитан ничего не увидел, после яркого солнца глаза с трудом привыкали к полумраку шатра. Может, здесь нет никого?
– Капитан Евдаксион Григорс… – сказал щит. Или – меч?
«Господи, сила крестная!»
Евдаксион все-таки бухнулся на колени. «Хоть щиту, да поклонимся! – мелькнуло отчаянное. – Или – мечу… Обоим, подавиться мне якорем до самой печенки!»
– Встань, капитан!
Он осторожно поднялся. Только теперь за столбом, за щитом с мечом, Евдаксион увидел базилевса Юстиниана. Тот сидел в кресле резного дерева, опустив локти на подлокотники и подперев голову ладонью.
– А ты не слишком торопился на мой зов, Евдаксион Григорс…
– Базилевс!
– Солдаты должны были доставить тебя вчера. За опоздание они будут наказаны! – жестче и громче сказал базилевс. – А может, не они виноваты? Может, это ты, капитан, прятался от своего автократора? Отвечай!
– Базилевс… Я… Ка… – капитан содрогнулся, смешался и не закончил.
Глаза наконец привыкли к полумраку, и он отчетливо видел автократора. Оказывается, забыл уже, как жутко выглядит его лицо. Теперь вспомнил.
– Яка? – насмешливо скривил губы правитель.
Впрочем, он понял трепет моряка и мысленно одобрил его. Базилевс любил, когда его боялись.
«Страх – это как почтение, только лучше, – часто повторял Юстиниан своему доверенному слуге Миаку, когда приходил в разговорчивое настроение. – Сам подумай, Миак, почтение эфирно, как сущность ангела, и изменчиво, словно направление ветра, страх же прост и надежен, как кандалы…»
– Каж… Каждый день молил Господа Всемогущего о твоей победе! – удалось Григорсу с третьей попытки.
– Хорошо… Он услышал твои молитвы, – базилевс насмешливо скривил губы (и обрезанный кончик носа!). – Во время моих испытаний я оценил твою преданность, капитан. Преданность многое извиняет, помни это!
