— Вы уверены, что расстались по-хорошему? — негромко спросил Андрей. Глухов рассеянно кивнул, отдал ему телефон.
— Ну, да. Я ей… им квартиру оставил, небольшую, но жить можно.
«С видом на помойку», — Андрей сдержался, в упор смотрел на Глухова, а тот не знал куда деваться и все лакал свой вискарь. И не пьянел, как от водки в мороз, особенно если за двадцать, можно и литр в одно лицо уговорить, только жарко станет. Зато в тепле мигом развезет, не факт, что до постели доползти успеешь.
— Обалдеть, — пробормотал Глухов, видно было, что ожидал он чего угодно, но не этакой развязки.
Андрей убрал телефон.
— Вы не думаете, что это она…
— Все организовала? — вскинулся Глухов и вдруг стал прежним, злым, расчетливым и убийственно логичным. — Что Ритка провернула это дело? Наезды пожарников, СЭС, трудовой инспекции и прочей сволочи, что до гвоздя докопаться может? Хочешь сказать, это она кредиторку продала, гроб мне в кабинет организовала, да еще и с музыкой? Сюда смотри!
Он кинулся к ящику, вывалил из него кучу бумаг в файлах, папках и просто так, шустро перебирал листы и выхватил один, небольшой, кинул через стол. Андрей притянул его к себе, перевернул. Это оказалась распечатанная на цветном принтере фотография, старая, краски выцвели, края обтрепались. В кадре были трое: сам Глухов, на полтора десятка лет моложе себя нынешнего, и женщина. На вид ей можно дать под сорок или около того, волосы небрежно собраны в «хвост», на макушке выбились пряди, жирные щеки, двойной подбородок, одета в подобие халата расцветки «огурцы». Физиономия, трудно назвать это лицом, то ли оплывшая, то ли просто у мадам проблемы с пищевым поведением, под халатом угадывается груда жира, декольте такое, что хоть сейчас в кино для взрослых. Неудивительно, что Глухов, сам весь красавец, в белой рубашке, смотрит на бабищу с неприкрытой брезгливостью, а та с истинной животной нежностью взирает на младенца, что спит в кульке у нее на руках.
— Вы давно видели свою бывшую жену? — Андрей рассматривал фотографию и только сейчас убедился, что это действительно Рита: ее взгляд, ее черты лица, пусть и оплывшие, ее улыбка.
— Не помню, — Глухов махом осушил стакан, выхватил у Андрея фото, уставился на него. — Ты это видишь?
Он повернул распечатку Андрею, лист шевельнулся. Рита с ребенком на руках точно стремилась прильнуть к Глухову, а тот шарахнулся прочь.
— Это ваш сын?
Глухов кивнул, отбежал к окну, посмотрел в темноту, вернулся, застучал стаканом по столу. Поставил его на фото, на бумаге образовался мокрый круг.
— Мать твою. — Глухов смотрел сквозь стену, — быть того не может. Это не шутка? — Он вперил в Андрея мутный, но совершенно трезвый взгляд. — Если ты пошутил, то молись.
— Она согласна на встречу. — Андрей поднялся с табурета.
— Когда? — Глухов вскочил, скомкал фотографию, зажал ее в кулак.
— Завтра в полдень Рита приедет на завод. Говорить вы будете в моем присутствии.
Стало вдруг тошно до чертиков, будто вчера целый день квасил, а сегодня пришел час расплаты. Глухов торчал за столом и рвал фотографию в мелкие клочки.
— Само собой, — он старался не смотреть на Андрея, — не вопрос. Завтра так завтра, мне все равно. Заодно и рассчитаемся с тобой. Но у меня только наличка. Пойдет? Если вопросы возникнут, обращайся, я тебе любую бумажку под эти бабки нарисую.
— Нормально.
Андрей старался не бежать из глуховской берлоги, хоть очень хотелось. Все подтвердилось, отчего сделалось еще хуже. Успокаивало одно: он уедет отсюда меньше чем через сутки, и дальше гори они все огнем: и Глухов, и Рита, и Мартынов, и рейдеры-беспредельщики, и Шпиньков. Хотя он уже горит, если верить поповским бредням о царствии небесном, куда пустят только избранных, к коим покойный экономист не относится. Не только он, впрочем, а девять из десяти ныне живущих, и каждый по своей причине.
