Не успел он подъехать к зданию, как заметил необычную суету перед монументальным входом. Всюду полицейские, медики, сотрудники и обслуживающий персонал. Заметив его машину, Поль Арну кинулся к Вильяму и, даже не дожидаясь, пока тот выйдет, сообщил печальную новость: ночью сердце Самюэля Гольдена не выдержало. Его только что нашли мертвым в собственной постели.
Судорожно сжимая руль, Вильям застыл настолько потрясенный, что не испытывал никаких эмоций. Пока Поль продолжал говорить, пытаясь вернуть его к реальности, чувство вины пробилось сквозь оцепенение и затопило его. Разве он не должен был вчера встревожиться, увидев, в каком состоянии дядя? Почему он отмахнулся от мелькнувшего беспокойства? Разве не следовало вызвать врача, вместо того чтобы вести разговор? Он подумал о ночной прогулке, во время которой, занятый исключительно своей особой, даже не заподозрил, что дядя в агонии.
Он возненавидел себя.
Следующие дни запустили механизм похорон в строгом соответствии с распоряжениями Самюэля Гольдена, который явно предвидел близкий конец. Вильям автоматически принимал в них участие, бледный, напряженный, молчаливый, что всеми было воспринято как свидетельство глубокого горя.
Его терзали укоры совести. Поэтому, когда зачитывали завещание, он почти испытал облегчение, прервав должностное лицо и закричав, что не может наследовать, поскольку не имеет детей.
Нотариус нахмурился:
– Дослушайте вашего дядю до конца. Он предоставляет вам два года, прежде чем вновь обратиться ко мне, предъявив ребенка и доказательство отцовства в виде теста ДНК.
– Говорю вам, нет смысла ждать! После той автомобильной катастрофы я не могу иметь детей.
– Вы уверены?
– Уверен! Отдайте все ассоциациям.
– Я оставляю вам возможность попытать счастья, господин Гольден. Зачем отказываться? Наука далеко продвинулась, расширяя наши способности производить потомство. В наши дни, благодаря…
– Я и пытаться не буду.
Нотариус поморщился, не испытывая симпатии к человеку, который готов отказаться от миллионов, потом закончил не терпящим возражений тоном:
– Не имеет значения. Мы подождем два года. Закон обязывает нас уважать волю покойного.
Согласно распоряжениям дяди, Вильям становился президентом – генеральным директором банка и должен был сохранять эти полномочия на протяжении двух лет. Затем будет принято решение…
Вильям взялся за управление компанией со всей самоотдачей и эффективностью, стремясь не посрамить память дяди. Рынки переживали на тот момент угрожающие потрясения, связанные со спекулятивными пузырями, которые лопались, с европейскими правилами, которые менялись, с биржевыми игроками, которые пользовались бурей, чтобы обобрать корабли, но среди финансовых учреждений, шедших ко дну одно за другим, Вильям твердо держал курс и привел судно Гольден в надежный порт.
Роковая дата приближалась. Только Поль, верный и неизменно надежный Поль, был в курсе условий завещания. Однажды вечером, когда они вместе попивали виски в кабинете Вильяма после беспокойного дня, он высказал озабоченность:
– Я опасаюсь за будущее, Вильям.
– Какое будущее?
– Наследование.
– Не волнуйся. Акции банка перейдут в руки благотворительных ассоциаций, но полагаю, они оставят меня во главе.
– Без сомнения. Но все-таки не наверняка… В любом случае административный совет больше не будет состоять из тебя одного, ведь тебе придется ублажать акционеров. А давно известно, что акционеры близоруки и требуют только одного – дивидендов, даже когда логика развития предприятия требует инвестирования. На данный момент положение корабля еще неустойчиво; если они будут противодействовать твоим решениям, даже если будут их просто тормозить, кораблекрушение неизбежно. Кроме того, сколько еще продлятся смутные времена?
– Административный совет не станет менять капитана во время бури. Я остаюсь оптимистом.
– Правда?
– По самой своей природе.
– Что не оправдывает оптимизма.
– Я хочу быть оптимистом.
– Просто упрямство! Ты меня не успокоил. Aut Caesar, aut nihil[16].
Разговор продолжился, свободный, откровенный, без определенной цели. Оба мужчины ценили друг друга еще со времен юности и радовались тому, что бок о бок идут по жизни.
– Куда ты поедешь с дочками этой зимой? – спросил Вильям.
– В Клюзе. Помнишь? У отца было там шале, где мы как-то летом провели целый месяц, перед экзаменами на бакалавра.
Образ вспыхнул в мозгу Вильяма: Мандина! Мандина, его мимолетная возлюбленная. Мандина и ее умоляющие письма. Мандина и его якобы сын… Сын Вильяма?
Папаша Зиан крепко держался на худых ногах, опираясь на палку, которую выставил перед собой, – суровый, недружелюбный, перекрывающий вход кому бы то ни было. Темно-красная куртка, делавшая его торс куда объемней, чем на самом деле, придавала ему угрожающий вид – страж с прокаленной солнцем кожей, белыми волосами и обкромсанными ножницами усами непоколебимо стоял у врат Савойи.
