— Ярослав. Наша бабуля человек хороший, но есть у неё одна поганая особенность… Иногда она кое-чего не договаривает, запутывает. Как Алешка говорит: «Ведьмино нутро так у неё вылазет». Хотя лично я думаю, что это не специально, нельзя ей всего говорить, не положено.
— Кем не положено?
— Не знаю, — покачал головой богатырь. — В любом случае путь твой к Кащею лежит. Сможешь с ним договориться, то откроет он тебе прямую дорогу к топям, а не сможешь, — он развел руками.
— О чем разговор?
Яга возникла за спиной Ильи просто шагнув туда из ниоткуда.
— Да так, молодежь вразумляю, — спокойно ответил Муромец, не оборачиваясь и, допив свой сбитень, резко встал, хлопнув обеими руками о столешницу, отчего стол просел на своих сучковатых ножках, ухнув при этом словно столетний филин. — Ладно, старая, пора мне, загостился что-то.
Он сунул два пальца в рот и громко свистнул. Земля вздрогнула от мощного топота копыт и через мгновение за оградой остановился черный как смоль богатырский конь с золотой гривой, к седлу которого было приторочен каплевидный щит и здоровенная шипастая булава. Подойдя к жеребцу, Муромец ласково потрепал его по холке и одним резким движением «взлетел» в седло, затем обернулся в мою сторону и, достав из-за пазухи небольшой перевязанный тесьмой мешочек, кинул его мне.
— Небольшой подарок на прощание.
— Что это?
— Придет время — разберешься! — бросил богатырь и, посмотрев в небо, добавил: — Вечор близко, пора и тебе собираться.
Он вскинул руку в прощальном жесте, хлопнул поводьями и исчез вместе с конем, в буквальном смысле растворившись в воздухе.
— А вот тут он прав, сынок, — рука Яги легла мне на плечо. — Действительно пора вам, но только вам вдвоем — тебе и оглоеду твоему пушистому, молодежь же у меня пусть останется. Погостят пару деньков, подмогнут с хозяйством, вона как ловко у них выходит, а потом я им дорогу к вашей школярии и покажу.
— В смысле остаемся? — возмущенно вскинулся вернувшийся с ребятами к столу Гай. — Да мы нашего учителя низа что не оставим, да и не маленькие уже. Правда девочки?
— Действительно, мы уже большие и вполне постоять за себя можем, — разрозненно поддержали его девчонки.
— А ну, цыц! — прикрикнула на них Яга, заставив дружно всех умолкнуть. — Большие нашлись. В высь вымахали, а ума и опыта еще не нажили. Если говорю, что остаетесь, значит остаетесь, понятно?
— Нет, — пискнула вампирша.
— Правда, бабушка, может разъясните нам, — неожиданно поддержал девушку Грей. — А то девчонки ведь не успокоятся.
Баба Яга бросила взгляд на юных магичек, чьи боольшие и чуть завлажневшие глаза были полны неподдельной мольбы и, хмыкнув, махнула рукой.
— А чего объяснять-то, неуж в ваших акдемиях не учат про навьевы миры?
Девчонки дружно замотали головами.
— Эх. Ладно, слушайте сюда, отроки непутячие, — сжалилась над ними старушка. — Путь вашего учителя лежит прямиком через мир сказок, грез и фантазий (
— Какая не такая? — заинтересованно спросила Эрнеста.
— Не такая, — отрезала Яга. — Не подчиняется она вашим магическим формулам и всяческим там законам, там главное слова нужные ведать, желать правильно и уметь видеть истину. Но даже это не главная проблема. Проблема в том, что как только вы попадете туда, то этот мир начнет поглощать вас, вытягивать, пытаться встроить в себя. Вы и заметить не успеете, как станете его частью, а во что он преобразит вас, какую историю для вас подготовит, одному Сварогу известно.
Вот те на, интересная перспективка. То есть, иду я такой себе по дорожке, мурлычу себе под нос песенку типа: «я в город изумрудный иду…», глядь, а я уже оказывается в платьице с косичками, а Батон рядом такой веселый и гавкающий. Весело ничего не скажешь, а главное выбор у меня богатый — платьице, или чешуя, прям даже не знаю на чем остановиться. Хотя, стоп, почему сразу платьице, может я богатырем стану, а Батон Росинантом верным. Я скосил глаза на кота, который почему-то вдруг фыркнул и с довольным видом захрустел морковкой.
— … а вот вашему учителю ничего не будет.
Так-с. Я быстро вынырнул из омута своих натужных размышлений о том, будет ли гармонировать платье в чешуйку с желтым кирпичом дороги, и весь превратился в слух.
— Почему? (
