— Конечно, для нее это страшный удар. Это было заметно. Она меня поблагодарила за то, что я пришла, но сказала, что ни в какой помощи не нуждается.
— А как Летиция?
— Ее не было — играла где-то в теннис. До сих пор не вернулась.
После небольшой паузы Гризельда сказала:
— Знаешь, Лен, она вела себя странно, очень, очень странно.
— Шок, — предположил я.
— Да, конечно, ты прав… И все же… — Гризельда задумчиво нахмурила брови. — Что-то не то, понимаешь? Она была не подавлена, не огорчена, а перепугана до смерти.
— Перепугана?
— Да, и изо всех сил старалась это скрыть, понимаешь? Не хотела выдавать себя. И в глазах такое странное выражение — настороженность. Я подумала, а вдруг она знает, кто его убил? Она то и дело спрашивала, кого они подозревают.
— Вот как? — задумчиво сказал я.
— Да. Конечно, Анна умеет держать себя в руках, но видно было, что она ужасно встревожена. Гораздо больше, чем я от нее ожидала: в конце концов, она не была к нему так уж привязана. Я бы сказала, скорее, что она его вовсе не любила, если уж на то пошло.
— Подчас смерть меняет чувства к человеку, — заметил я.
— Разве что так…
Влетел Деннис, вне себя от радости — он нашел на клумбе чей-то след. Он был в полной уверенности, что полиция пропустила эту главнейшую улику, которая откроет тайну убийцы.
Ночь я провел неспокойно. Деннис вскочил ни свет ни заря и удрал из дому не дожидаясь завтрака, чтобы, как он сказал, «быть в курсе дела».
Тем не менее не он, а Мэри принесла нам в то утро самую сенсационную новость.
Только мы сели завтракать, как она ворвалась в комнату — глаза горят, щеки пылают, и со свойственной ей бесцеремонностью обратилась к нам:
— Слыхали что-нибудь подобное? Мне сейчас булочник сказал. Они арестовали молодого мистера Реддинга!
— Арестовали Лоуренса? — Гризельда не верила своим ушам. — Не может быть! Опять какая-нибудь идиотская ошибка.
— А вот и не ошибка, мэм, — заявила Мэри, упиваясь своим торжеством. — Мистер Реддинг сам туда пошел, да и признался во всем, как на духу. На ночь глядя, в последнюю минуту. Входит, бросает на стол пистолет и говорит: «Это сделал я», так и сказал. И все тут.
Она победоносно взглянула на нас, энергично тряхнула головой и удалилась, довольная произведенным впечатлением. Мы с Гризельдой молча смотрели друг на друга.
— Да нет, этого не может быть! — сказала Гризельда. — Не может быть!
Заметив, что я промолчал, она сказала:
— Лен, неужели ты думаешь, что это
Я не находил слов. Сидел и молчал, а мысли вихрем носились у меня в голове.
— Он сошел с ума, — сказала Гризельда. — Буйное помешательство. Как ты думаешь, если они вместе рассматривали пистолет, а он вдруг выстрелил, а?
— Это маловероятно.
— Я уверена, что это несчастный случай. Ведь нет ни малейшего намека на мотив преступления. С какой стати Лоуренс стал бы убивать полковника Протеро?
Я мог бы дать вполне определенный ответ на этот вопрос, но мне хотелось уберечь Анну Протеро, насколько это возможно. Пока оставалась еще возможность не впутывать ее имя в это дело.
— Вспомни, они перед этим поссорились.
— А, из-за Летиции и ее купальника. Да это же чистый пустяк! Даже если они с Летицией были тайно обручены — это, знаешь ли, вовсе не причина убивать ее родного отца!
— Мы не знаем истинных обстоятельств дела, Гризельда.
— Значит, ты этому
— А ты вспомни — я встретил его у самой калитки. У него был совершенно безумный вид.
— Да, знаю, но… Господи! Это невозможно!
— Не забывай про часы, — сказал я. — Тогда все ясно. Лоуренс мог перевести их назад, на 6.20, чтобы обеспечить себе алиби. Ты же знаешь, как инспектор Слак попался на эту удочку.
— Ты ошибаешься, Лен. Лоуренс знал, что часы переставлены. «Чтобы наш падре никуда не опаздывал», — он всегда так говорил. Лоуренс никогда бы не стал переставлять их обратно на 6.22. Он бы поставил стрелки на более вероятное время — без четверти семь, например.
— Он мог и не знать, когда Протеро пришел в дом. Мог и просто забыть, что часы переставлены.
Гризельда не сдавалась.
— Нет уж, коли дело доходит до убийства, всегда ужасно стараешься помнить все мелочи.
— Откуда тебе знать, дорогая моя, — мягко заметил я. — Ты никогда никого не убивала.
Не успела Гризельда ответить, как на скатерть легла чья-то тень, и мы услышали негромкий, очень приятный голос:
— Надеюсь, я не помешала? Простите меня, ради бога. Но при столь печальных обстоятельствах, весьма печальных обстоятельствах…
Это была наша соседка, мисс Марпл. Мы вежливо ответили, что она нисколько не помешала, и она, приняв наше приглашение, переступила через порожек двери; я пододвинул ей стул. Она была настолько взволнована, что даже слегка порозовела.
— Ужасно, не правда ли? Бедный полковник Протеро! Человек он был не такой уж симпатичный, и душой общества его никак не назовешь, но все равно это очень, очень грустно. И убит прямо здесь, у вас в кабинете, как мне сказали?
Я ответил утвердительно.
