А Гудо уже не оглядывался. Он медленно наступал на кнутобойца, обернутого в красные кожи, с варяжским шлемом на голове, железная пластина от которого защищала глаза и половину лица. Со стороны казалось, что глупец решил голыми руками сразиться с тем, перед кем дрожали могучие мясники. Дрожали перед его силой, умением и жестокостью. Дрожали, как рабы перед хозяином. Но «человек с кожаной личиной» не останавливался. Он продолжал сближение, как некогда в римском Колизее, уверенный в защите Господа христианин, смело шедший в пасть огромного льва.
Более того. Этот безумец на ходу сбросил с себя малую кожаную защиту, оставшись в своей головной накидке и личине, скрывающей его лицо. Вздох разочарования тут же прошелся по рядам противоборствующих отрядов и повис малым гулом над их головами. Всем уже показалось, что бой не состоится. А если и состоится, то зрелищности в нем будет совсем ничего.
И тут полуобнажившийся человек рванул от своих коротких, чуть ниже колен, кожаных наножников матерчатый пояс. Еще одно движение рукой и в этой его руке оказался…
Макеларии и портовый сброд ахнули одновременно. Ахнули, и, позабыв, где и по какому случаю они встали друг перед другом, поспешили навстречу крайними рядами, образовав большой круг. Теперь и те и другие были уверенны – им предстояло редкое по красоте зрелище, ибо в руках обоих единоборцев были гибкие копья – кнуты!
– …А теперь… Эй! Смотри сюда!
Великий Гальчини знал имя своего единственного ученика. И даже назвал его в то мгновение, когда его черная душа отрывалась от ненавистного для Гудо тела. Тогда мэтр едва различимо сказал, склонившемуся над его синими устами ученику:
– Теперь все дороги для тебя открыты. Ступай Гудо… Ступай мой мальчик… Мой шедевр[178], мой…
Скончался великий Гальчини, единственный раз, прервав себя на невысказанной мысли. Тогда Гудо этого и не заметил, и не прочувствовал. Он был так рад и так счастлив, что великий учитель и мучитель мэтр Гальчини отправился в ад, что едва не закричал от счастья. А еще он улыбнулся так, что стоящие у ложа умершего монахи в страхе прилипли к стенам жилища главного палача подземелья правды.
Улыбка эта была вызвана уже не тем, что больше некому будет мучить и истязать Гудо, а тем, что уже никто и никогда не посмеет обращаться к нему с этим презрительным именем «Эй», которое преследовала юного и молодого ученика Гальчини на протяжении долгих десяти лет.
Но в тот далекий день…
