Грета и Даут оглянулись. В нескольких шагах от их костра, опершись на угол каменной хижины, стоял самый молодой из охранявших их пастухов, тот, кого его друзья звали иноком Иоанном.
– Не хорошо подслушивать, – пробормотал Даут.
– Что ты! Что ты! – воскликнула Грета. – Ни какой он не дьявол. То есть, это нам вначале так казалось. А потом мы с мамой проснулись. Нам стало гораздо легче. Он нас покормил. Мы стали выздоравливать. Я тогда впервые попробовала мед. Он делал мне игрушки. Смешной такой меч, и другие. Он не дьявол. Он друг. Милый, добрый друг Гудо. Нам было очень хорошо с ним в его доме. Но потом он отвел нас в другой дом. Туда пришел Гельмут Хорст и сказал, что наш добрый друг… Наш добрый друг… Настоящий палач! Палач! Мама долго плакала. А потом мы бежали на повозке Гельмута Хорста. Вначале он был добр. Но после многих месяцев пути он стал раздражительным и очень грубым. А потом, когда у мамы в животе был Андреас, он захотел, чтобы с ним в кровати спала я. Мама была против. С тех пор у мамы всегда при себе был нож. Он об этом знал, и однажды за нами пришла стража и увезла нас на тот проклятый остров.
И когда мы опять шептались об ангельских садах, и каждый день ожидали смерти, пришел он – «господин в синих одеждах». Наш единственный добрый друг и защитник. Он сразу же узнал меня. До сих пор удивляюсь этому. Как, впрочем, и тому, как ты Даут увидел во мне девушку. Я же так старалась. Я же так умею быть мальчишкой.
Даут усмехнулся:
– Когда-нибудь об этом расскажу, – он наклонился к уху Греты, и холодно прошептал. – Я не просто Даут. Я очень уважаемый и очень многознающий Даут. Я знаю о тебе и Гудо даже больше, чем ты можешь себе представить.
То ли оттого, что мужчина слишком близко оказался у ее лица, то ли от холодного шепота, то ли от чего другого, Грета встала и отошла на несколько шагов. Выпрямился и насторожившийся инок Иоанн, переложив свою дубовую палицу в правую руку.
Даут виновато развел руками:
– Прости меня, дитя. Это все от долгого ожидания. Действительно! Прошло три дня, а святые отцы не приняли еще никакого решения. Такое за святогорскими старцами ранее не наблюдалось.
– Ты чувствуешь, как приятно пахнет?
– Это немногое из того что мне доступно сейчас, – криво усмехнулся Гудо.
– Цепи сейчас с тебя снимут, но повязку с глаз пока не разрешу тебе снимать. Три дня в непроницаемой темноте могут губительно сказаться…
– Я это знаю, отец Александр, – прервал святого отца Гудо. Почувствовав неловкость от своей грубости, он тут же попросил прощение.
– Прощаю, сын мой, – мягко ответил афонский священник. – И все же, ты чувствуешь, как приятно пахнет?
Гудо повел из стороны в сторону своим огромным носом и согласно кивнул головой:
– Я чувствую как горячий нот[127] несет в себе запах раскаленных пустынь. Его не смогли смягчить обильные воды моря. А еще я чувствую запах роз, которые в изобилии прикладывал к своему лицу во многих городах Италии. Чувствую успокаивающий запах ладана и возбуждающий мирты… А еще… Коровьего навоза. Так пахнет рай, святой отец?
– Да нет же, сын мой! – горячо воскликнул отец Александр. – Так пахнет свобода и маленький монастырский сад! Но ты поэт, Гудо.
– Это уж верно, – согласился тот. – Значит, я свободен и могу продолжить свой путь?
– Кому, как не тебе известно – свобода понятие относительное и постепенное. Ну вот, был ты свободен от мрака колодца, теперь свободен от оков. А от повязки…
– Пока не свободен, – опять криво усмехнулся и опять неучтиво перебил доброго священника Гудо.
– О! Я знаю, как быстрее обрести и данную свободу. Путь мне хорошо известен. Положи руку на мое плечо и иди мелким шагом. Мне придется часто предупреждать тебя о ступенях, поворотах, низких потолках.
– Могу уже спросить?
– Спрашивай.
– А твои глаза свободны?
– Они пока скрыты повязкой, но относительно пути – свободны.
– Что ж, положусь на твое плечо и уверенность. Но не буду забывать, что мы на горе…
– На святой горе! – на этот раз неучтиво перебил святой отец.
– Здесь мы и сможем продолжить наш путь к свободе. Снимай повязку.
Не развязывая, Гудо потянул повязку через голову и разочаровано оглядел вырубленный в скале каменный проход, множество ступенек, по которым они спустились, и слабый язычок масляного светильника у низкой железной двери:
– Вход в еще одну темницу?
– В сокровищницу, – с гордостью ответил отец Александр.
Повозившись со связкой неизвестно как у него оказавшихся ключей, афонский священник открыл внутренний замок и с натугой открыл дверь:
– Рассмотреть эти сокровища ты вряд ли сможешь, но притронутся к ним, позволю. Тут же в руке отца Александра вспыхнула свеча, от малого огня у двери.
– Книги, рукописи, атласы, свитки… Не золото, серебро и камни… Истинное сокровище – знания, – тихо промолвил Гудо, но в его голосе не было и капли разочарования.
– Ты что-то вспомнил?
– Да. Человека, о котором все время пытаюсь забыть. Вернее не его, а рассказанную им притчу о золотом халате.
– Если тебя не затруднит… Может, поведаешь и обогатишь меня?
