Она манерно протягивает Насте вип-карту, а я пытаюсь стать невидимой, придумывая себе срочные дела. Трудно прогнозировать, узнает ли она меня. Её образ прочно засел у меня в голове, ассоциируясь с ужасом, болью, отчаянием и безысходностью, так и мой, вероятно, напоминает ей об искалеченном по моей вине сыне и его сломанной жизни. Думаю, эта женщина ненавидит меня не меньше, чем я её.
Она перебрасывается с Настей стандартными фразами и не торопится подниматься в раздевалку. Когда наконец уходит, я выпрямляюсь и облегчённо выдыхаю. Хочу расспросить у коллеги об этой женщине, но ко мне подходит очередная посетительница, и я переключаю своё внимание на неё.
Выдав ей ключи и полотенце, привычно сканирую глазами пространство за стойкой и замираю. Та самая женщина вернулась и требует от Насти поменять ей ключи, потому что со шкафчиком что-то не то. Причём говорит это так, будто Настя намеренно дала её ключ от ячейки с дохлой кошкой внутри.
Встречаемся с женщиной взглядами. По глазам её вижу – она тоже узнаёт меня сразу. В них – ненависть, ярость, агрессия… Понимаю, что заслужила эту ядрёную смесь, поэтому просто опускаю глаза. Я повержена, раздавлена, уничтожена приговором, колонией, чувством вины. Лежу на лопатках и не пытаюсь строить из себя ту, которой я не являюсь. Знаю своё место и не собираюсь с ней спорить. Готова выслушивать нелицеприятные претензии. Я виновата. Искупить вину за сломанную жизнь и отнятое здоровье невозможно, сколько бы лет я ни провела в колонии. Если бы это что-то могло изменить, встала бы перед ней и её пострадавшим сыном на колени. Ноги бы целовала…
Молюсь только о том, чтобы она не начала выяснять отношения прямо тут. Или хотя бы сделала это тихо, не привлекая постороннего внимания. Сомневаюсь, что Николай позволит мне работать в клубе, если я спровоцирую конфликт с вип-клиенткой. А бизнес для него – приоритет номер один.
Но мои молитвы остаются неуслышанными. А может, это ещё один этап искупления…
- Что тут делает эта зэчка? – женщина обращается к Насте, говорит нарочито громко, чтобы привлечь к себе внимание. Благо, в холле никого, кроме нас троих, нет.
- Вы о ком, Наталья Егоровна?
- Об этой, – и жеманно машет в мою сторону рукой. Могла бы и пальцем показать. Что уж церемониться? – А ты не знала, что она сидела?
Коллега поворачивается ко мне и одними губами спрашивает:
- Это правда?
Сил ответить нет, я просто киваю.
- А… – она поднимает глаза наверх, очевидно, имея в виду Николая или Алёну, – знает?
Снова киваю. Моя совесть чиста. Вместе со всеми документами я подала копию справки об освобождении. Так что руководство в курсе. Николай даже встречается со мной, несмотря на моё прошлое!
- Ты, дрянь, как посмела появиться тут? Тебе мало того, что ты сломала жизнь моему сыну?
Она кричит, проговаривая все фразы, которые я от неё ждала. Пытаюсь мысленно возвести вокруг себя забор или спрятаться в стеклянную капсулу. Мне нечего ответить женщине. Она права, во всём права. Я виновата! Мне нет прощения, сколько бы я ни извинялась. Поэтому молчу, принимая, словно удары, все упрёки один за другим. У меня нет моральных сил сопротивляться. Я – просто маленький мышонок, попавший в мышеловку…
Николай
Алёна звонит, когда я еду в сторону клуба. Сбрасываю – не люблю разговаривать за рулём. С любыми форс-мажорами она прекрасно справляется сама, а остальное вполне может подождать до моего приезда. Но она настойчиво набирает снова, и это мне совсем не нравится. Решаю ответить.
- Ник, ты далеко?
- Еду к тебе. Что-то случилось?
- Тут твоя мама устроила скандал на ресепшн.
- И ради этого ты мне звонишь? – глупость какая-то. Алёна всегда мастерски гасит все конфликты, а уж с моей мамой точно у неё проблем не должно быть.
- Я хочу предупредить. Она кричит на Машу. Страшные вещи ей говорит, очень громко, как будто намеренно стремится собрать побольше зрителей. Успокоить или образумить не получается. Она как обезумела.
- Бред какой-то. Ладно, постараюсь срезать дворами, но мне ещё минут десять понадобится, не меньше.
Интересно, что Маша такого натворила, что вывела мою мать из себя? А может, маман узнала, что я с ней встречаюсь, и решила, что Мышка мне не пара? Но разве моих родителей когда-нибудь интересовало, с кем я сплю?
Влетаю в холл и тут же замечаю Алёну, которая пытается разгонять любопытных посетителей. Маша сидит за стойкой, её от входа не видно. Голова опущена, плечи дрожат – плачет. Чёрт! Что ж такое могло случиться?
Мама, как разъярённая фурия, нависает на ней и громко выговаривает. Будто безумная – для полной картины пены изо рта не хватает. И за что мне это?
- Мама, что тут происходит?
- Ник, как ты мог? Зачем? Я не понимаю! Она же тебе всю жизнь испаскудила!
Что за глупости? Да даже если я жениться на ней решу, то у матери разрешения спрашивать не собираюсь. Что она себе позволяет?
- Успокоились обе и быстро в мой кабинет.
Поднимаюсь по ступенькам, не оглядываясь назад. Мама знает, что спорить со мной бесполезно. Я в бешенстве. Какого чёрта устроили этот цирк?