- Мышонок, сейчас разберусь. Не нервничай. Тебе нельзя, ты что, забыла? Врач сказала: только положительные эмоции.
Что за чертовщина? Мышка с Мироном живут душа в душу, никогда никаких конфликтов. Это я могу где-то что-то не понять и невольно обидеть малого. Но сегодня мы с ним даже не виделись, а вчера я его уложил – и всё было хорошо.
Захожу в комнату сына. Сидит на полу, прислонившись спиной к кровати. Лицом уткнулся в колени, плечики вздрагивают. Опускаюсь рядом.
- Сынок, привет, – никакой реакции. – Мирон, слышишь меня? Почему ты плачешь? Что случилось? У тебя что-то болит?
Воспитатель из меня никудышный. Вынужден признать: всё то время, что Мирон живёт с нами, я много работал и уделял ему внимание только по выходным, и то не всегда. Не умею я общаться с детьми.
Мирон отрицательно мотает головой. Что это значит? Ничего не болит? Или не хочу говорить? «Ох, нелёгкая это работа – из болота тянуть бегемота» [1].
- Может, поговорим? Как мужчина с мужчиной. Расскажи мне, что стряслось, пожалуйста. Обещаю, что помогу, чем смогу.
Поднимает заплаканное личико. Судя по всему, ревел долго.
- Мама сказала, что у вас будет свой ребёнок, что он пока живёт у неё в животе.
- Да, это правда, – ничего не понимаю, обычно дети хотят братика или сестричку.
- А я? Меня вы теперь отдадите обратно?
Всё-таки я непроходимо туп, потому что смысл этого вопроса доходит до меня не сразу. Но когда наконец я понимаю, что его так расстроило, вздыхаю с облегчением.
- Как ты мог такое подумать? Ты наш сын точно такой же, как и тот ребёнок, что у мамы в животике.
- Но я не был у неё в животике! У меня сначала была другая мама!
- Ну и что? Теперь-то ты наш сын. С чего вдруг у тебя возникли такие мысли?
- Когда рождают своего ребёнка, возвращают, кого взяли. Богдана вернули! И Диму!
- Стоп-стоп. Давай так. Я тебе клянусь, что мы тебя никуда не отдадим. Мы – семья. А это значит, что мы должны доверять друг другу, помогать, во всём поддерживать, любить. Независимо от того, у какой мамы в животе ты был поначалу, теперь ты – наш сын. И это – навсегда. Уже очень скоро будет суд, и тебе сделают такие документы, будто ты родился у нас с мамой. У тебя будет моя фамилия – Кузнецов. И никто никогда даже не догадается, что мы тебя взяли, а не родили. И мы все будем считать, что ты с нами был всегда, с самого начала.
Мирон смотрит на меня широко открытыми заплаканными глазами. А ведь они у него точно, как у Мышки! Ну кто вообще может подумать, что он нам не родной?
- Ты знаешь, что даже внешне похож на маму?
- Правда?
- Да, такой же глазастый. Мирон, ты мне веришь? Я обещаю тебе, что мы тебя никогда не дадим в обиду и будем любить точно так же, как и твоего брата или сестру.
- И обратно меня не отдадите? Правда?
- Конечно, правда. У мамы спроси, она подтвердит, как сильно мы тебя любим.
Перетягиваю ребёнка к себе на колени. Он тут же обвивает ручками мою шею и утыкается мокрой щекой в мою щёку. Сколько ещё нам предстоит вытравить из его головы и души страхов и тараканов?
День за днём Мышка хорошеет. Сказал бы мне кто-то раньше, что я буду восхищаться беременной женщиной, – ни за что не поверил бы. Наоборот, удивлялся, когда кто-то из знакомых говорил, что хочет свою жену во время беременности. Мне казалось, что женщины в интересном положении совершенно асексуальны. Но не моя Мышка!
Она наконец округлилась и перестала быть такой тощей. Мне нравятся мелкие женщины – есть в них что-то такое особенно женственное, беззащитное, позволяющее чувствовать себя рядом могучим богатырём. Но Маша, когда мы познакомились, была излишне тонкой и хрупкой. Каждый раз боялся её ненароком придушить или сломать, хотя никогда не был поклонником особо жёсткого секса.
Теперь же эта худоба ушла, грудь налилась, попа округлилась, рёбра торчать перестали. Она стала вся такая ладная, что при взгляде на неё чувствую себя Рокфором, почуявшим запах сыра [2]. Да что там при взгляде? Стоит мне подумать о ней, где бы ни находился, как настроение тут же становится нерабочим. Плавлюсь от одних только мыслей о жене. А уж когда остаёмся наедине, меня затапливает любовью и нежностью, чувствую себя безгранично счастливым. Ни с одной женщиной никогда не испытывал такого восторга.
Осень то радует сухими тёплыми днями, настойчиво завлекая любителей прогулок в скверы и парки любоваться её ярким оперением, то разражается слезами и плачет дождём по несколько дней подряд, заставляя даже самых отъявленных гуляк прятаться по домам.
Едем на самый важный скрининг. Волнуюсь. Животик у Мышки аккуратный, но уже очень заметный на фоне её изящной фигуры. Она тоже нервничает, хотя пытается скрыть это от меня. Знает, что я буду ругаться, потому что врач настаивает, что волнения, беспокойство и плохие эмоции вредят малышу. Или малышке.