— Это не будет дешевкой ни для тебя, ни для меня, — резко возразила Жуглет. Высвободив руки, она посмотрела на Виллема почти так же серьезно, как он на нее. — Я не могу играть роль твоей тайной дамы. Это даже более нелепо, чем просто быть твоей тайной любовницей. И прости, если я усомнюсь в твоих рыцарских чувствах, но, по-моему, ты хочешь, чтобы я играла эту роль главным образом потому, что тогда ты тоже сможешь играть роль. Достойную роль, без сомнения, но я — единственный человек, с кем тебе вообще не нужно играть никакой роли, и мне это нравится. — Она принялась расшнуровывать левый ботинок. — У нас не так уж много времени, давай не будет расходовать его зря.
И снова Виллем протянул руку, твердо положив ее на колено Жуглет, чтобы помешать ей раздеваться.
— Ничего не будет, пока мы не разберемся в наших с тобой отношениях.
Жуглет всерьез рассердилась.
— Конрад надолго не задержится в грязной брезентовой палатке. У нас, может, осталось всего несколько мгновений, чтобы побыть наедине. Как ты хочешь их провести?
В тусклом свете его взгляд быстро, даже как бы против воли обежал все ее тело.
— Я, конечно, хочу сам раздеть тебя, — с обезоруживающей робостью ответил он.
Это застало ее врасплох, и она невольно рассмеялась. Поцеловала его и улыбнулась, когда он обнял ее.
Руки Виллема заскользили по все еще одетому телу, отыскивая груди.
— Они никуда не делись, — сказала она. И так оно и оказалось.
Это было так волнующе странно для обоих — что теперь Виллем взял инициативу на себя. Жуглет испытывала непривычное чувство облегчения, позволив себе запретную роскошь стать объектом действия, а не действующей силой. Она помогала ему, но лишь пассивно, поднимая то руку, то ногу, когда он торопливо, не слишком умело освобождал ее от одежды. В остальном же в буквальном смысле отдала себя в его руки.
Наконец он полностью раздел ее, уложил на коврик и провел руками по груди, пытаясь захватить пальцами оба соска.
— Это твое тело, — бормотал он, обхватив рукой одну маленькую грудь. — Это… — вторая рука скользнула к бедру, — и это… — первая рука, повторяя изящный изгиб грудной клетки, двинулась к талии, — было здесь все время…
— У нас нет на это времени, — прошептала Жуглет. Вскинув руки, она расстегнула золотую застежку его туники. — Иди ко мне.
Он залился краской.
— Я стесняюсь раздеваться перед тобой.
Она засмеялась.
— Но я уже видела тебя обнаженным.
— Знаю. Это глупо.
— Я закрою глаза.
Так она и сделала. Он поцеловал ее веки.
— Нет, я и так справлюсь.
— Тогда и я тоже.
Она снова открыла глаза.
Ссутулившись под низким потолком, он быстро разделся, опустился на колени и перекинул ногу через Жуглет.
Разглядев выражение его лица, она мягко прикоснулась к его обнаженной груди.
— Да, Виллем. — Это был ответ на его невысказанный вопрос. — Я делала это чаще, чем ты, и со многими. Но поверь, ты самый желанный из всех, кто когда-либо оказывался там, где ты сейчас.
Виллем поцеловал ее в лоб и бережно опустился на нее всей своей немалой тяжестью. Прямо перед глазами у него находилось так хорошо знакомое, бесстрастное лицо Жуглета, в то время как тело ощущало изгибы теплого тела неизвестной женщины. Она раздвинула ноги, и он вошел в нее, почувствовал, как в ответ она крепко обхватила его руками и ногами, увидел, что лицо под ним утратило свою безмятежность, услышал ее вскрики, и все это в полном соответствии с его движениями… Да, он овладел ею, этой женщиной, которая одновременно была его лучшим другом.
Все так запуталось. Ничего более захватывающего он никогда не испытывал.
Маркус добрался до замка Орикур в Бургундии поздним утром. Он даже не мог точно сказать, сколько дней отняла у него дорога. Через незнакомые перевалы Вогез его провели воспоминания, инстинкт и прекрасное чувство направления. После дождя, сквозь который он недавно скакал, воздух был свеж и чист, а вот к самому Маркусу это ни в малой степени не относилось.
Он уже бывал здесь с официальным визитом; на внешних воротах его сразу же узнали. Все понимали, почему он приехал, и даже мальчики привратника старались не встречаться с ним взглядом. Это означало, что письмо доставлено адресату и топор уже упал.
Что происходило дальше, сознание Маркуса почти не зафиксировало. Он находился во внешнем дворе, где отчетливо ощущался запах домашнего скота, странно успокаивающий после долгих дней и ночей, наполненных незнакомыми ароматами болот и гор. Потом он очутился возле конюшен, задыхаясь даже сильнее, чем его конь, белесый от покрывавшей его пены и готовый вот-вот пасть. Конюшенный мальчик быстро подскочил к нему. К тому времени, когда Маркус спешился, у прохода во внутренний двор под аркой каменных ворот появилась дородная жена Альфонса, графиня Моника Бургундская. Даже в том истерзанном состоянии, в котором он находился, Маркус отметил и высоко оценил благородство этой женщины: зная, что ей предстоит с ним объясняться, она вышла к нему одна, без сопровождения вассалов.
