Тут мной овладевает вполне объяснимая тревога. Я оглядываюсь по сторонам. Даже неловко выворачивая голову, пытаюсь заглянуть себе за спину. И словно вызванные этой моей нервозностью, порожденные ею, вдали возникают два огромных милиционера. Они направляются прямо к нам. Я в смятении. Не знаю, то ли они обнаружили злосчастную марихуану, то ли вычислили меня как того самого киевского смутьяна. Они приближаются, приближаются, приближаются…. Наконец, вблизи я вижу только их блестящие, собранные огромной гармошкой сапоги. Точь в точь такие, какие я сам, в свою бытность советским скульптором, лепил их у огромных пятиметровых глиняных солдат времен Великой Отечественной войны. Лепил их не один, а совместно со скульптором Орловым — про себя, но для пущей честности отмечаю соавторство приятеля. Вижу и гигантские разлетающиеся полы их шинелей.
Милиционеры подходят совсем вплотную. Первый, ближний из них, протянув руку прямо над моей головой, отчего я инстинктивно отшатываюсь в сторону, открывает металлическую дверцу в большом квадратном столбе за моею спиной.
— Ну да, конечно же, — догадываюсь я, — там ведь электрический распределительный щиток. А они ответственны за расход электричества в школе.
Наконец-то я все понимаю. Все становится на свои места. Это — школа. Занятия закончились. Народ разошелся. Все вещи и столы сразу куда-то подевались. Я даже не успел заметить, как зал мгновенно опустел. Необыкновенно пусто, как не бывает даже при простом отсутствии людей.
Я стою один и не могу обнаружить свои две сумки. Вроде бы их было две, пытаюсь я припомнить. Да, две и достаточно большие. Я в смятении — там ведь все мои документы, деньги, вещи. Хотя, какие документы? Какие деньги? Я ведь в школе. Но ведь и вполне, вроде бы, в солидном возрасте. И все вокруг отнюдь не детишки.
— А-аа, — опять догадываюсь я, — это, видимо, институт. Тоже ведь учебное заведение. К тому же поминалась какая-то квантовая механика, которую в школе, вроде бы, не изучают.
В самом дальнем углу зала вижу маленькую дверь, очевидно, ведущую в подсобное помещение. Иду туда. Нагибая голову у низкой притолоки, вхожу и внутри полутемной комнатки обнаруживаю обе свои сумки. От сердца сразу же отлегает. Я чувствую необычайное облегчение.
Выношу сумки на свет. Они прозрачны. То есть, сквозь их пластиковые стенки проглядывают два огромных бутерброда, подобных тому, который я уже съел на глазах у девушек. Быстро оглядываюсь. Мне опять неловко. Но никого поблизости нет. Абсолютная пустота.
Поспешаю на улицу и тут вспоминаю, что не знаю, надо ли снова приходить сегодня в школу после обеда. То есть будут ли занятия во второй половине дня. Оглядываюсь, в надежде выяснить у кого-нибудь. Но вокруг тоже удивительно пустынно и тихо. Прямо как в каком-то пригородном местечке.
Вон и все домишки низкорослые. Из-за невысоких деревянных заборов свисают на дорогу многочисленные деревья.
Я снова оглядываюсь. На противоположной стороне улицы, через которую перекинут тоненький изящный виадук, виднеется один-единственный удаляющийся сутулый прохожий в длинном сером пальто и с опущенной головой, на которую нахлобучена прямо по уши разлапистая зимняя ушанка, несмотря на вполне еще теплую ранне-осеннюю погоду. В невероятной нервозности, стараясь не упустить эту единственную среди безлюдной улицы человеческую фигуру, бросаюсь на виадук и в дикой скорости, чуть было в самом торце не проскакиваю поворот на ведущую вниз лестницу. С ужасом представляю, как бы я рухнул вниз с огромной высоты через маловразумительную металлическую оградку моста.
Я отлавливаю кошку. Кошка не моя. Да и, вообще, я в чужом дому, но, видимо, либо родственник хозяевам, либо их хороший знакомый. Во всяком случае, чувствую себя как дома. Брожу по большим светлым пустынным комнатам, выкликая кошкино имя, не помню, какое. Помню только, что очень странное.
В последней комнате обнаруживаю единственного жильца. Вернее, жилицу. Женщина, наподобие старухи в «Пиковой даме», сидит в глубоком кресле спиной ко мне и лицом к окну. Я останавливаюсь в дверях и жду. Рассматриваю комнату, замечаю разнообразные полки, уставленные множеством странных вещей. Это, видимо, всевозможные предметы обихода кошки, догадываюсь я.
Старуха оборачивается, странным образом почти выворачивая шею. Она смотрит прямо на меня, в то время, как все ее остальное тело с руками, сложенными на коленях, по-прежнему обращено в сторону окна. Из-за высоченной спинки кресла я не вижу ее рук, но точно знаю, что они сложены на коленях. Они морщинистые, с длинными когтеобразными пальцами. Лицо старухи висит ровно над спинкой кресла и улыбается. Я вижу эту странную улыбку и блестящие глаза. Кошка как раз примостилась у нее на невидимых мне руках.
Я продолжаю стоять. Женщина опять-таки весьма странным жестом, не поворачивая всего тела, одними руками протягивает мне кошку. Я прижимаю ее к груди и бережно несу на кухню.
