Поэт тоже человек. То есть — ему не чуждо ничто человеческое. Так и мне захотелось сказать что-нибудь прямое, искреннее, даже сентиментальное. И только захотелось, как выплыли из темно-сладких пластов памяти строки: «Утомленное солнце тихо в море садилось…», «Рос на опушке клен, в березку клен тот был влюблен…», «Товарищ, товарищ, болят мои раны…». И плакал я. И понял я, что нет ничего более декоративного, чем искренний и страдающий поэт (Лермонтов, Есенин). Но понял я также, что некие позывные, вызывающие из сердца авторского и читательского глубоко личные слезы, которые, разливаясь, неложно блестят на всех изломах этого, почти канонического, орнамента, этого знака «Лирического», который не подглядывает картинки жизни, но сам диктует жизни какой ей быть.
