Я понял, что если упущу подобную ситуацию и не выжму из нее максимум возможного, то следует ставить на себе крест. Это опять же ситуация из той серии, которую создает для избранников судьбы само Провидение.
Рита Михайловна торопливо выдернула ключ из рук Глаши и протянула его мне. Причем не я спустился за ключом, а она подала его мне, поднявшись по лесенке. Я отпер дверь, и Коля бросился мне на шею. Он действительно ужасно выглядел: был бледен, всклокочен, с запекшимися губами.
– Они заперли меня, – повторял он, – сперва дома, а потом перевезли сюда… Как арестанта или душевнобольного… я никогда, никогда им этого не прощу… Слышишь, ты, сука!.. – крикнул он в пролет лестницы. – Я не желаю вас знать!.. Тебя и того сталинского стукача!.. Я не признаю его отцом!..
Я слышал, как внизу заплакала Рита Михайловна.
– Не надо так, Коля, – сказал я, – успокойся…
– Кто мне теперь поверит, что я не стукач, – говорил Коля, – бросил друзей… Они мне укол сделали, и я заснул… Они подло, подло меня сюда перевезли и заперли… Что подумают ребята, что подумает Щусев?..
– Об этом потом, – сказал я. – Сейчас успокойся… Никто о тебе дурно не думает.
– Правда?! – радостно вскрикнул Коля. – А мне так было ужасно… Я проснулся здесь и все понял… Какое это ужасное чувство предателя…
– Ты не предатель, Коля, – сказал я, – ты по-настоящему честный человек… Только не надо так ругать родителей.
– Я их не признаю, – снова начал возбуждаться Коля, – я сам виноват… Мне давно надо было уйти, но я не мог расстаться с этим подлым уютом… В общежитие, в рабочее общежитие уйти…
– Пригласите его погулять, – осторожно и робко подсказала снизу Рита Михайловна, – если он даст слово, что не убежит.
– Молчи, – снова крикнул Коля, – домашняя наушница!.. Домашнее КГБ!..
– Действительно, пойдем погуляем, – сказал я. – Ты бледен и дурно выглядишь… А бежать он никуда не собирается, – сказал я якобы сердито Рите Михайловне, мол, оскорбляющей Колю такими подозрениями.
– Да, это верно, – сказал Коля. – Сейчас мы с тобой пойдем (он говорил мне «ты», но это в порыве, это в высшем доверии, и меня подобное не коробило). Нам поговорить надо, я очень с тобой поговорить хочу.
Он спустился вниз и прошел вслед за мной, по-моему умышленно толкнув мать плечом так сильно, что она едва удержалась за перила.
– Ты его, Коля, к озеру поведи, – невзирая на грубости сына и в беспокойстве за него, как-то униженно сказала Рита Михайловна.
– Тебя не спрашивают, – оборвал ее Коля и вышел на крыльцо.
– Идите за ним, – шепнула мне Рита Михайловна, – ни на шаг не отставайте, прошу вас…
– Все будет хорошо, – сказал я, несколько даже покровительственно.
– Как я вам благодарна, – сказала Рита Михайловна, – вас попросту сам Бог послал.
– Ну что там? – жадно набросился на меня Коля, едва по тропинке мы углубились в лес. – Тебя Щусев прислал?
– Нет, – сказал я. – И вообще о Щусеве тебе надо кое-что переосмыслить.
– То есть? – настороженно остановился Коля.
Я посмотрел на Колю и понял, что начало разговора выбрано мною неудачно и торопливо.
– Он очень болен, – нашелся я.
– Да, – сказал Коля. – На нем живого места нет. Его зверски пытали сталинские палачи… Его брали за руки и за ноги, а потом отпускали, и он ударялся о землю… У них был такой способ в концлагере.
