– Вот как, – сказал журналист, – какой же?
– Мифологические основы антисемитизма, – сказала Маша.
– Вот как, – снова повторил журналист, мне показалось – с интересом, потому что Рита Михайловна посмотрела на него с беспокойством.
– Искалечил страну Хрущев, – сказала нервно Рита Михайловна.
– Глупая ты, мама, – сказала Маша. – Тебе бы в Охотном Ряду рыбой торговать…
– И это ты говоришь матери при чужом человеке? – сказала не нервно уже, а даже как-то устало Рита Михайловна.
– Но не я ведь приглашала сюда этого нахлебника, – сказала Маша, поглядев на меня со злобно-мстительной усмешкой.
– Можешь ты мне пойти навстречу, Маша? – спросила Рита Михайловна.
– Да, мама, – сказала Маша.
– Уезжай, Маша, с дачи сейчас же и не показывайся мне на глаза по крайней мере две недели…
– Хорошо, мама, – сказала Маша, – я так и сделаю.
Обе они говорили спокойно и тихо, несмотря на скандальность ситуации, но если у Риты Михайловны это шло от искренней усталости, вдруг ею овладевшей (очевидно, сказались и волнения ночи, о которых Маша, кажется, не знала), то у Маши это шло от некоего вежливого цинизма, который все-таки начал являться в ней после ряда общественно-политических разочарований, а также чисто женского напора ее цветущего молодого тела, которое она явно ущемляла.
Глянув на Машу (весь завтрак я не осмеливался на нее глядеть, ибо она заметила бы мой взгляд, но, когда она поднималась из-за стола, я улучил момент и глянул), так вот, глянув быстро и исподтишка, я почему-то подумал, что, наверно, Маша часто плачет по ночам в подушку. Демонстративно насвистывая и шлепая босыми ногами, Маша ушла в дом – очевидно, переодеваться для поездки в город.
– О-хо-хо, – по-старушечьи тягостно вздохнул журналист.
– А где Коля? – спросил я.
– Едва Маша позвонила, что едет, мы его действительно отправили на соседнюю дачу… Нашли предлог… Маша последнее время совсем бешеная стала, – сказала Рита Михайловна.
– У меня все в порядке, – оглядываясь и понизив голос, сказал я.
– Уже? – удивленно и радостно спросила Рита Михайловна. – Говорили с Колей?
– Да… Он согласен… Конечно, пришлось кое-что придумать… – И я в двух словах изложил план доноса в КГБ и мотивы, по которым Коля согласился его подписать.
Рите Михайловне план крайне понравился, журналист же сидел задумавшись.
– Немного по-мальчишечьи, – сказал он наконец.
– Ну и прекрасно, – возразила Рита Михайловна.
– Тише, – сказал журналист.
Маша вышла, одетая по-городскому, в крахмальной, модной тогда юбке пузырем, высоко открывающей ее ноги.
– Машину мне не дашь, папа? – спросила она.
– Нет, – сказал журналист, – мне она понадобится.
– Что ж, я на автобусике, – сказала Маша, – если будешь в городе, заходи… А то о тебе давно уже говорят, что ты заперся и вернулся к своему сталинизму. Мы тебе билет оставим. Может, в дискуссии выступишь… Будет Арский. И из духовной семинарии профессор.
– Мне некогда, – сказал журналист.
– Еще чего не хватало, – добавила Рита Михайловна, – нашла компанию для отца, и так он уже достаточно наделал ошибок.
– Как знаешь, – обращаясь к одному лишь журналисту и грубо игнорируя мать, сказала Маша. – Коле привет… Прячете его от меня… А этого антисемита ему в опекуны выбрали. – Она вдруг повернулась ко мне, погрозила мне кулаком и крикнула: – Эй, ты, махровый!.. Говнюк черносотенный!.. Голову оторвем!..
Это было настолько дико и неожиданно даже и для родителей, не говоря уже обо мне, что мы секунду-другую сидели молча, ошарашенные, после того как хлопнула калитка.
– Напрасно мы ее отпустили, – сказал журналист, вскакивая, – с ней что-то происходит… Ее надо вернуть. Я не узнаю ее, буквально другой человек… – Он подошел к калитке, но Маши уже не было. – Какого черта ты с ней ругалась? – грубо и не стесняясь меня крикнул журналист жене. – Выгнала дочь из дому, мать называется!..
– Ради бога, не сейчас, – тоже нервничая и волнуясь, говорила Рита Михайловна, – наверное, что-то с этим Висовиным… Я что-то слышала, что он в психиатричке… Правда это или неправда, не знаю… Понятно, она нервничает, но ведет себя совершенно по-уличному… И это ты виноват… Ты… ты!.. Со своими антисоветскими штучками!.. Со своими евреями! – Она зарыдала громко и грубо, но журналист, не обращая внимания, очевидно привыкший да и отвлеченный иным, сказал мне:
– Молодой человек, догоните Машу… Попросите вернуться… Вы молоды, резвы, – может, успеете… Скажите: отец просит вернуться… Из калитки налево и вдоль забора… Это к автобусной остановке…
