– Но сталинское государство никогда не было стабильно, – сказал журналист, – это динамичное революционное государство… Оно все в движении… Коллективизация, процессы, космополитизм…
– А ныне мы устойчивы? – спросил Иванов.
– Ныне мы должны стремиться к устойчивости, – сказал журналист. – Вы допускаете захват власти в стране национал-социалистами? – вдруг резко произнес журналист. – Самыми обыкновенными, даже без особой специфики?.. Ну, может быть, с внешне православным элементом? – И тут же, не слушая ответа, ответил сам: – Я допускаю, и даже очень… В тысяча девятьсот четырнадцатом году это было невозможно… Погромщик тогда был малограмотен… А сейчас вполне. Только для этого либералы и вольнодумцы должны основательно расшатать государственные устои… Без либерала фашист в Европе бессилен… В Азии другое дело… А в Европе не было случая, чтобы фашист захватил власть один и в период твердой консервативности… Вы не таращите на меня недовольно глаза, молодой человек! (Журналист построил свое публичное выступление так, что как бы беседовал лично то с одним из своих оппонентов, то с другим.) Нынешний либерал тоже изменился, как и погромщик. Он тоже старается по фундаменту ударить, полагая, что если фундамент рухнет, то наступит либеральное царство… Но любой катаклизм в нынешней России неизбежно приведет к русскому национал-фашизму…
– Так что ж вы считаете, – возмутился Иванов, – надо молчать или аплодировать, если видишь несправедливости, вашей стабильности?
– Аплодировать не надо, это, конечно, противно, и пусть этим занимаются лакировщики. (Журналист все еще вел борьбу с лакировщиками.) Но и бить по фундаменту не надо… А если хочешь бить своими протестами, то оглянись и разберись, не надета ли тебе на шею петля и не вышибаешь ли ты сам ударом своим табурет из-под своих ног…
Этот пример он привел неожиданно (по-моему, и для себя неожиданно), поскольку тут же замолк, вдумываясь. Я сразу же сообразил, что есть возможность перехватить у Иванова инициативу в противоборстве с журналистом, ибо это давало и мне возможность бороться за чувства Маши.
– Именно, – смеясь, сказал я, – очень удачный пример. Ваша государственная стабильность – это прочно стоящий табурет под ногами у висельника… И не смей протестовать, иначе сам ногами отбросишь табурет.
– Знаете что, – сказал, оборачиваясь ко мне, журналист, почему-то дрогнувшим голосом и негромко, – если ваше замечание и справедливо, то оно все же бесчеловечно. Когда табурет стоит прочно под ногами и петля не затянута на шее, то висельник, во-первых, имеет возможность дышать, а во-вторых, ждать помилования… Дышать и ждать – что может быть дороже для человека?.. А вы своими протестами хотите лишить человека этих благ…
– Сколько ждать? – спросил я.
– Десять лет, – ответил журналист, – или двадцать, или всю жизнь, до самой смерти… Терпение – основа жизни… Всякая господствующая идеология, даже если она ранее терпение отрицает, потом, с приходом зрелости и опыта, берет его на вооружение… Конечно, называя другими словами, часто по форме противоположными… За тысячу лет своего существования Россия имела семь месяцев демократии, с февраля по октябрь семнадцатого года, и эта демократия едва не погубила ее государственность… А в России, как в стране все-таки молодой, твердая государственность есть первооснова и ничем заменена быть не может в национальной жизни… Всякая подмена приводит к слабости… Вспомним хотя бы новгородское вече…
– К чему же вы все-таки призываете? – очевидно пытаясь взять у меня реванш в борьбе за Машу, вставил Иванов.
– К безвременью, – ответил журналист. – Россия нуждается по крайней мере в двух-трех веках безвременья… Отсутствие резких порывов и движений. Все силы страны должны быть сосредоточены на внутреннем созревании. Пусть на этот период восторжествует тихий, мирный, влачащий свою лямку обыватель. Этого не следует пугаться. Это будет лишь фасад. За фасадом этим будут происходить интереснейшие процессы.
– Какие процессы? – уж совсем неуважительно выкрикнули из-публики. – Вы говорите загадками…
– России необходимы три века стабильности и покоя, – сказал журналист, – три века скуки, и вы не можете даже себе вообразить, какой страной мы станем… Три века советской власти, которая, как бы там ни было, наиболее соответствует национальным особенностям и интересам страны, и поверьте, свое трехсотлетие советская власть будет праздновать в совершенно ином облике… – Журналист замолк, шелестя тезисами.
На какое-то мгновение воцарилась тишина.
– У меня вопрос, – поднялся кто-то в задних рядах. – Я слышал, что вы были лично знакомы со Сталиным. Хотелось бы послушать ваши впечатления.
