Я не сразу сообразил, о чем речь, но, замявшись секунду-другую, все-таки догадался, полез в карман и протянул донос. Роман Иванович взял и принялся читать. Читал он долго и внимательно.
– Ну что ж, – сказал он, – конечно, немало шероховатостей, но в общем приемлемо… Должен вас предупредить, что вам предстоит поездка.
– Куда? – тревожно спросил я.
– У вас есть связи с группой Щусева? – не отвечая на мой вопрос, неожиданно спросил Роман Иванович.
– Я уже давно не общаюсь.
– А что вам известно об отношениях Щусева с русским националистическим движением за границей? С русской антисоветской эмиграцией?
– Никогда, ничего, – растерянно как-то ответил я, поняв, что подвергаюсь допросу, и волнуясь оттого, что Роман Иванович может меня в чем-то заподозрить и не поверить.
– А Горюн? – спросил Роман Иванович. – Что вам о нем известно? О его взаимоотношениях со Щусевым?
– Мы состояли в одной организации, – ответил я, – но Щусев ненавидел его.
– Почему?
– Горюн был сторонник Троцкого, – ответил я, – а Щусев считал троцкизм еврейским движением, направленным на порабощение России.
– Было бы неплохо, если б вы могли поехать вместе с группой Щусева, – сказал Роман Иванович. По тому, как он перескакивал от темы к теме, я понял, что мои сведения его не интересуют, все это и так ему известно, он просто прощупывает меня. – Щусев вас в чем-нибудь подозревает? – спросил Роман Иванович.
– Раньше он мне доверял, относительно конечно, – ответил я, – но теперь, пожалуй, не доверяет.
– Ну хорошо, – сказал Роман Иванович, – во всяком случае, вы должны явиться к месту назначения одновременно с группой Щусева… Поможете местным товарищам в опознании…
– А Щусев собирается куда-то ехать? – спросил я.
– Да, – ответил Роман Иванович, – тот район сейчас весьма беспокойный… Там было несколько стихийных выступлений экономического характера… Появлялись и антисоветские листовки… Надо бы выявить, кто их распространяет, нет ли здесь связи с группой Щусева…
– Коля тоже поедет? – тревожно спросил я.
– Нет, – ответил Роман Иванович, – достаточно, если вы пройдете там регистрацию… А на докладной подписи вас обоих. Таким образом, у меня будет возможность вас из дела извлечь… В крайнем случае вы будете проходить отдельно, но это уже проще… Вы меня поняли?
– Да, – ответил я.
– Ну, все, – сказал Роман Иванович, встал, и мы вместе вышли из кабинета.
У дверей кабинета нас ждала уже взволнованная Рита Михайловна.
– Роман, – сказала она, – только что приехала Маша, она ищет встречи с тобой… Я ее пока спровадила.
– Подожди, – сказал Роман Иванович, – в чем дело?
– Маша хочет хлопотать за какого-то своего знакомого, за какого-то Иванова.
– Ах, это тот… – сказал Роман Иванович. – Я вряд ли смогу что-либо сделать.
– Да тебе и не надо ничего делать, – крикнула Рита Михайловна, – этого еще не хватало! Сумасбродная девчонка! Ты и так достаточно много делаешь для нашей семьи… Роман, у тебя с Гошей все?
– Да как будто.
– Тогда неплохо, если б ты сейчас уехал.
– Гонишь? – улыбнулся Роман Иванович.
– Мы ведь люди свои, – сказала Рита Михайловна, – эта сумасбродка устроит скандал, возбудит Колю, и бог его знает, что она натворит.
– Да мне, собственно, и пора, – сказал Роман Иванович.
– Ну, чудесно, – сказала Рита Михайловна. – Господи, какой ужас иметь таких детей!.. Ведь к ним буквально липнет всякая антисоветчина…
Я понял, что лишний при этом разговоре, и вышел во двор. «Значит, Маша приехала, – подумал я с радостью, – и я ее увижу… Но куда ее отослали? Наверно, на озеро к Коле». И действительно, углубившись в лес, я увидел брата и сестру, которые торопливо шли к даче.
– Роман Иванович еще здесь? – издали крикнула мне Маша.
– Кажется, уехал, – ответил я.
– Ну вот, – горячился Коля. – Я ведь тебе сказал: они нарочно тебя спровадили, чтоб ты с ним не встретилась. У мамы сталинские методы. (Напоминаю, Коля все дурное именовал сталинским.)
– Сволочи! – сказала Маша. Она была крайне взволнована и бледна. – Значит, ты меня обманула, – крикнула Маша, увидев Риту Михайловну на дачном крыльце.
– Оставь этот тон, – сразу же возбудила себя Рита Михайловна, чтоб чувствовать себя против Маши потверже. (Мне кажется, она ее побаивалась.)
– Где отец? – спросила Маша.
– Не твое дело! – крикнула Рита Михайловна. – Я ведь тебе запретила показываться на даче.
– Где отец? – снова повторила Маша.
– Он болен, – уже потише сказала Рита Михайловна, – но разве тебя это интересует?
– Да ты не слушай эту сталинскую стерву! – грубо крикнул Коля. – Он на террасе. – И вместе с Машей они проскочили внутрь дома.
– Пойдемте, – отирая заблестевшие слезы, шепнула мне Рита Михайловна, – может, вам удастся повлиять на Колю.
Мы поспешили следом. Журналист, как и прежде, сидел в кресле. Разморенный коньячком, он, кажется, задремал и вот теперь был разбужен криком.
– Отец, – говорила Маша, – Сашу Иванова, помнишь, того, кто делал на диспуте доклад, обвиняют в хулиганских действиях… Но ведь это не он тебя ударил, он просто спорил с тобой…
– Ну что ты хочешь, Маша? – вяло, еще не оправившись от сна, спросил журналист.
