Я был совершенно растерян, но в то же время соображал, что произошло нечто мне на пользу и меня выручившее.
— Я тут сам впервой, — сказал я, не глядя в робости на Машу, — вы правы… На Колю здесь весьма дурно влияют, и он даже по отношению ко мне вел себя бестактно… Но я ему готов простить.
— Диктатор России прощает, — сказал Ятлин, и вокруг захохотали, — Маша, выходи за него замуж, царицей будешь всея Руси… Он мечтает царствовать в России, сказал Ятлин, но в словах его было больше мелочной ревнивой злобы, чем силы, и они меня радовали, ибо я понимал, что каждое злобное слово в мой адрес хоть в чем-то да сближает со мной Машу.
— Уведите отсюда Колю, прошу вас, — обратилась ко мне Маша.
— Нет уж, — крикнул Ятлин, действуя, разумеется, в противовес Маше и желая навредить ей как можно больше, — Коля взрослый человек и сам способен на выбор.
— Действительно, — сказал Коля, — ты, Маша, странная… Я не желаю… У меня есть свои взгляды.
— Коля, — тихо сказала Маша, — отец не может заснуть, пока тебя нет, он очень болен.
— Ему мешает заснуть запятнанная совесть, — крикнул Ятлин, — мальчики кровавые в глазах… Доносы…
— Он не доносил, — с негодованием глядя на Ятлина, сказала Маша. — Ты это нарочно, чтоб Колю запутать и на него влиять…
— Нет, он доносил, Маша, — сказал Коля, подавленный своими слезами, — нельзя же так… Только потому, что он нам отец… А помнишь, как этот искалеченный пытками сталинских палачей человек ударил его в Доме литераторов… И Христофор…
— С Висовиным произошло недоразумение, — сказала Маша, — он сам об этом так и говорит… А тот, из Дома литераторов, алкоголик и вымогатель… Ты, Ятлин, не скалься…
— Коля останется здесь, — злобно-радостно сказал Ятлин, видя, что он доставляет боль Маше, — Коля, пойдем-ка, выпьем за нашу русскую правду… За всемирную нашу известную русскую правду… По маленькой, разумеется, — он обнял Колю за плечи и подвел его к столу.
Откуда— то появилась бутылка водки.
— Но мне, право, неудобно, — все еще всхлипывал пунцовый от стыда Коля, запутавшись и не зная, как поступить.
Ему жалко было Машу, ему явно неловко было передо мной, но он не мог и отвернуться от Ятлина, ибо это значило, особенно после слез, уронить окончательно мужскую честь, а для юноши-девственника нет большего позора.
— Уведите его, прошу вас, снова подняла на меня свои светлые, волновавшие меня до дрожи глаза Маша. И эти глаза возвеличили меня и сделали меня мудрым и точным в действиях. Надо также к этому добавить и опыт, который я приобрел в организации Щусева.
Упругим рассчитанным шагом подошел я к Ятлину и ударил его так сильно, и точно, и неожиданно (он от меня этого не ждал, особенно после моего поражения в словесной дуэли), ударил так сильно, что он тут же упал под стол.
Я схватил со стола бутылку, ибо ждал нападения друзей Ятлина, но никто не пришел на помощь своему поверженному лидеру, и он лежал под столом с залитым кровью лицом так одиноко, что мне даже несколько стало его жаль. Тем не менее дальнейшие мои действия полны были силы и власти.
— Идем, Коля, — сказал я, и Коля покорно повиновался.
Поражение свое, благодаря приходу Маши, мне удалось превратить в победу. Ибо Маша — это счастливая судьба, и тот, кто исполняет желание такой девушки, всесилен.
Я, Маша и Коля вышли на улицу. Все позорное и слабое было забыто. Мне хотелось петь. Я шел, упруго отталкиваясь от земли в избытке сил. Никогда до этого я не верил сильнее в свое предназначение и в свою звезду. Ятлин, мой опаснейший столичный враг, был повержен и лежал одиноко под столом с разбитым в кровь лицом.
«Отсутствие простоты в методах и забвение уроков Щусева — вот корень ошибок моих в борьбе с Ятлиным, — думал я. — Это надо учесть на будущее… Ах будущее, будущее… Прекрасная девушка, вот что открывает будущее».
