Я выбежал и понесся изо всех сил, довольный тем, что есть возможность не присутствовать при разгаре грубого семейного скандала, который меня всегда пугал, с кем бы и где бы что ни случалось. Да и к тому же был предлог вступить в контакт с Машей. Бегать я умею и даже люблю, и бежал довольно резво по тропке вдоль дачных заборов, но. очевидно, и Маша шла очень быстро или даже бежала, потому что увидел я ее лишь миновав дачную улицу и выйдя в поле на открытую местность. Окликать ее здесь было неудобно, поскольку множество людей шло по полю от дачного поселка к шоссе. Поэтому я побежал изо всех сил, беря правей с тем, чтобы опередить Машу и оказаться перед ней лицом к лицу. Так оно и случилось. Очевидно, вид у меня был странный, да и появление мое крайне неожиданно, потому что Маша в первое мгновение опешила.
— Маша, — сказал я, задыхаясь от бега и внезапной резкой остановки, так что сердцу моему стало так тесно в груди, что оно, казалось, вот-вот расшибет ее или само расшибется и сломается от бешеного своего стука. — Маша, — повторил я, делая частые паузы меж словами, ибо воздух мешал мне и было ощущение дыхания как трудной работы, которую приходилось выполнять и растрачивать на нее силы, нужные мне, чтоб сосредоточиться и удачным высказыванием повлиять на Машу. — Маша, — в третий раз, после долгой паузы, повторил я, — за что вы так со мной?… У меня была такая тяжелая жизнь…
Это было хоть и неожиданно и искренне, но неинтересно и не ново. Кажется, в крайних ситуациях у меня уже вырывались подобные восклицания. И действительно, с лица у Маши исчезла растерянность, вызванная моим внезапным появлением, и обозначилась столь опасная для меня язвительная насмешка.
— Ну и что же, — язвительно-злобно сказала Маша, — если вы страдали в жизни, так обязательно должны ненавидеть евреев?…
— Маша, — сказал я, — да о чем вы… Я и сам точно не знаю своего происхождения…
— Не мелите вздор, — строго сказала Маша, — ваша антисемитская группа Щусева зарегистрирована у нас под номером вторым.
— Я давно порвал со Щусевым, — торопливо и горячо заговорил я, ибо заметил, что Маша сделала нетерпеливое движение, собираясь идти далее, — я, собственно, здесь нахожусь, потому что родители ваши хотят через меня повлиять на Колю… Чтобы и его оторвать от этих мерзавцев… Может, этого и не следует говорить, кажется, ваши родители скрывают от вас, но я уж на свой страх и риск…
— Вот как, — сказала Маша и, мне кажется, более внимательно и спокойно поглядела на меня.
— Поверьте мне, Маша, — торопливо говорил я, стремясь не упустить благоприятный момент, который, кажется, наступал, — ради вас я готов на все…
— Вот как, — повторила Маша, — а почему вы так неприятно наблюдали за мной из кустов… Мне даже страшно стало…
— Да, да, — горячо говорил я, — да, Маша, да… Я временами ненавидел… и желал… по-животному…— Кажется, у меня происходило полное нравственное самообнажение, вызванное эмоциональной горячечностью, но, к счастью, как говорится, язык мой не поспевал за мыслями и речь моя состояла из малоинтересных обрывков, ничего особенно постыдного я о себе не выболтал, хоть вполне мог, ибо под взглядом Маши чувствовал приступ полного откровения, как на исповеди.
— Ну ладно, — сказала она как-то по-отцовски, то есть с интонацией журналиста в голосе (у Маши и обороты речи, как я заметил, были отцовские). — Ладно, я вижу, вы чересчур возбуждены… Ладно… А насчет Коли это хорошо… Колю от меня прячут, от моего влияния… А ведь мальчик может совершенно погибнуть… Ведь он оказался в банде и был вовлечен туда собственными родителями.
— Ну, насчет родителей вы уж преувеличиваете, — осмелился вставить я.
— Замолчите, — капризно, по-женски топнув ногой, сказала Маша. — Вы ничего не знаете… Отец их финансировал…
— Ну, не думаю, что ваш отец антисемит, — пытался, хоть и робко и невпопад, возражать я, дабы доказать Маше с первых же совместных шагов (а я верил, что мы наконец делаем первые совместные шаги), итак, дабы доказать, что я хоть и люблю ее безумно, но в вопросах нравственных принципиален. Я знал, что Маше это должно понравиться.
— Ах, не в этом дело, — сказала Маша тихо и уже без злобы и напора (я внутренне торжествовал), — мой отец безвольный человек… А в такой стране, как Россия, безвольные люди обязательно должны прийти к антисемитизму… Ибо это то, куда несет тебя течение само собой… Вы знаете, чем-то он мне напоминает Висовина… Здесь они подобны…
— А что с Христофором? — спросил я с участием, даже несколько преувеличенным, чтоб скрыть радостную надежду, во мне затеплившуюся. Не по тону даже, а по оттенку я чувствовал, что столь опасный соперник устранен.
