Все эти мысли были высказаны в споре, но ныне передаются мною своими словами в некоторой обработке и с добавлениями, поскольку тогда, первоначально, на меня все это так обрушилось, что я потерял нить и не способен был следить за построением фраз. Поэтому излагаю их от своего имени, так, как я теперь это понимаю… Кажется, главная часть мыслей принадлежала не Платону, а альбиносу Бруно, этому внешне неповоротливому литовцу. Одну из его фраз, как бы завершившую цикл спора, я помню достаточно точно и вообще после нее как-то уловил нить и понял суть (повторяю, все, что до того, я обработал позднее).
– Если уж касаться политического фрейдизма,– сказал Бруно,– то Хрущев это та личность, которая испортила стране и народу нервы.
– Вы против разоблачения Сталина? – выкрикнула Ольга Николаевна, приподнявшись на кровати и прижимая локоть к груди (под платьем ее, в вырезе виднелся бинт).
– Я говорю лишь, что эти разоблачения обошлись чрезвычайно дорого.
– А я всегда буду благодарна Хрущеву,– сказала Ольга Николаевна и посмотрела на небольшой, в полированной рамке портрет Никиты Сергеевича Хрущева, висевший над ее кроватью.
Хрущев изображен был в капроновой шляпе и рубашке с широкой улыбкой на жирном крестьянском лице любителя простой и обильной пищи.
– Хрущев обрушил на нас груду мифологических разоблачений,– встав и возбуждаясь, сказал Платон,– в этом хитрость… Может быть, когда-нибудь раскроется подлинность… Через двести лет… Сталин вызвал Хрущева и сказал ему: когда я умру, ты разоблачишь меня… Я скрепил их в единую силу кровью и страхом, а ты зароешь трупы и выгонишь остатки на свободу…
– Ты бредишь! – выкрикнул Бруно.
– Почему? – сказал Платон.– Что здесь похожего на бред?… Сталин понимал, что главная сила не в нем, а в надзирателе Хаткине… И он поручил Хрущеву спасти надзирателя Хаткина для будущего.
– Это твоя опасная теория! – крикнул Бруно.
– Настоящий троцкизм! – выкрикнула Ольга Николаевна.
– Я противник Троцкого,– сказал Платон,– вам это известно.
– Подлый троцкизм! – выкрикнул Моисей Бительмахер, который не обратил внимания на опровержение Платона и который на слово «Троцкий» реагировал как бык на красное, поскольку вел борьбу с троцкизмом с юношеских лет и ненависть к троцкизму пронес сквозь тюрьмы и лагеря.
– Термины, термины,– как бешеный выкрикнул в свою очередь Платон,– мне слишком мало осталось жить (явная непоследовательность суждений, которую я отметил в этом сумбуре), мне успеть надо… Мне подавай надзирателя Хаткина и майора Двигубского,– и он стиснул до побеления свой кулачок карлика,– они меня на ж… сажали…
Резкое и грубое слово хлестануло среди шума и политических споров так, что на мгновение наступила тишина.
– И тебя, Бруно,– продолжал в тишине Платон,– тебя тоже сажали… Специальная площадка была для этого утрамбована.– Он помолчал, громко сопя, и вдруг озверел так, что пошел красными пятнами.– Политическим онанизмом балуетесь,– крикнул он,– вот за что я вас ненавижу.– И, сказав это, встал и вышел, хлопнув дверью.
– Какая мерзость,– поморщившись, сказала Ольга Николаевна,– он не Сталина ненавидит, он советскую власть ненавидит… Он, кажется, из поповичей и арестован чуть ли не в двадцать седьмом, когда редко арестовывали по наговору.
– Сейчас трудно определить, Ольга Николаевна,– сказал Бруно,– кто сидел справедливо, а кто несправедливо… Да и вряд ли стоит этим заниматься.
– Нет, стоит, уважаемый Бруно Теодорович,– резко поднялась на локте Ольга Николаевна,– очень даже стоит. Такие, как Щусев (значит, Платона фамилия Щусев, про себя понял я), такие хотят примазаться к нашей трагедии. Отец его, кажется, из крупных эсеровских лидеров. Только фамилия у отца, кажется, другая.– Ольга Николаевна затратила много сил на этот выкрик и после устало опустилась на подушку.
– Насчет отца-эсера мне неизвестно,– сказал Бруно,– но то, что он юношей в заключение попал, это точно… У него одного легкого нет, да и второе гниет…
– И все-таки я тебя, Бруно, не понимаю,– сказал Бительмахер,– не понимаю твоей привязанности.
– Да не то что привязанность,– сказал Бруно,– подружились в лагере… Такая дружба часто необычной бывает и самому непонятна, как любовь…
– Во всяком случае я убеждена,– сказала Ольга Николаевна,– что от таких, как Щусев, нам, людям, невинно пострадавшим, надо всячески отмежевываться и особенно оберегать от его влияния молодежь. Я видела, как Гоша, кажется, я правильно запомнила ваше имя,– повернулась она ко мне,– я видела, как Гоша смотрит на него с интересом… Кстати, Бруно, познакомься, это сын бывшего комкора Цвибышева… Тоже из реабилитированных…
Так несколько поздновато я был наконец представлен.
– Фильмус, сказал альбинос, протягивая мне свою большую ладонь.
– Скажите честно,– обернулась ко мне Ольга Николаевна,– ведь вам Щусев понравился? Вот так, по-комсомольски, не кривя душой…
