195… г. «Военный трибунал…ского округа, рассмотрев дело Цвибышева Матвея Орестовича, начальника планового отдела стекольно-термосного завода…» Вот в этой фразе и была пресловутая «ложка дегтя». Что такое? Я перечитал опять… При чем тут стекольно-термосный завод, если отец мой генерал-лейтенант?… Это какая-то нелепость… «…начальника планового отдела стекольно-термосного завода Цвибышева Матвея Орестовича, пришел к выводу, что Цвибышев М.О. арестован неправильно. Настоящим постановлением решение военного трибунала…ского военного округа от третьего апреля 1938 года отменяется…»
Я вошел в будку телефона-автомата и набрал номер Веры Петровны.
– Здравствуйте,– сказала она мне приветливо,– ну, вот видите, мы сдержали слово. Теперь можете заняться денежной компенсацией.
– Вера Петровна,– сказал я пока еще с легким волнением в голосе,– в выписке имеется ошибка. Мой отец генерал-лейтенант, а там он назван, извините, черт знает как,– не сдержав волнение и обиду, закричал я довольно грубовато.
– Вы не нервничайте,– сказала мне Вера Петровна,– хотите, приезжайте, я закажу вам пропуск, поговорите с Сергеем Сергеевичем.
Бодунов также встретил меня приветливо.
– Понимаете, какая штука,– сказал он мне,– ваш отец последнее время действительно работал на термосном заводе.
– Но ведь он был генерал-лейтенант,– лихорадочно заговорил я,– вы сами подтвердили. Он сражался… Он крупный военачальник.
– Никто не собирается умалять заслуги вашего отца,– сказал Бодунов,– но у нас инструкция указывать должность реабилитированного именно в момент ареста… Кстати, этот факт только подтверждает полную невиновность вашего отца… Из целой группы привлеченных по тому делу только Цвибышева и еще одного полковника сочли возможность не арестовать, а просто уволить из армии и исключить из партии. Ведь в те времена это была редкость. Впоследствии ваш отец получил всего пять лет.
– Вы отлично знаете, что это липа,– выкрикнул я. – Какие еще пять лет?… Он был расстрелян… Черт возьми… Черт бы вас всех подрал… Значит, если бы он был расстрелян немедленно, то он остался бы в своем чине… Значит, его невиновность ему во вред и мне во вред… Да… Ведь когда он был разжалован, это репрессия, ваша задача полная реабилитация, а вы вступаете фактически в контакт со сталинскими палачами…
– Не шумите здесь,– вдруг совершенно по-новому сказал, вернее, скомандовал Бодунов, и лицо его сразу преобразилось, стало жестким.
Я сильно разволновался, но этот окрик несколько подействовал и дал мне возможность прийти в себя. Очевидно, подобные сцены не были здесь чрезвычайным происшествием, поскольку два других следователя-подполковника продолжали спокойно заниматься своими делами, даже не обращая на нас внимания. И для Бодунова, по-видимому, это было весьма привычно, поскольку очень скоро он вновь вернулся к прежнему своему благодушному, приветливому виду и поведению.
– Поймите,– сказал он мне доверительно,– я ведь не свои деньги выкладываю, но инструкция есть инструкция.
Я был так взволнован, что первоначально даже не осознал помимо морального удара серьезнейшие материальные потери, ожидающие меня, поскольку двухмесячная компенсация жалованья генерал-лейтенанта намного, конечно, превышает двухмесячную компенсацию жалованья плановика… Вот оно что… Именно так понимал мое поведение и следователь Бодунов, и Вера Петровна… Какая ерунда… В конце концов главные мои материальные надежды связаны с компенсацией за конфискованное имущество… Здесь же важна идея. Мое положение было так ничтожно, что мне попросту необходим сильный взлет. Тем более теперь, когда я почувствовал себя сыном генерал-лейтенанта.
– Я не возьму эту бумагу,– сказал я, протягивая выписку,– я с ней не согласен.
– По этому вопросу обратитесь к Вере Петровне,– сказал Бодунов,– впрочем, попробуйте подать заявление, может быть, в порядке исключения… Зайдите к Вере Петровне, она вам что-нибудь посоветует… Поймите, я с радостью, но не могу… Инструкция.
– Хорошо,– сказала Вера Петровна,– верните бумагу, напишите официально, что вы не согласны. Но это может продлиться и три месяца, и пять, и год, причем я не уверена в успехе.
– У меня сейчас плохо с деньгами,– сказал я (это не то слово. В связи с ожиданием крупных компенсаций я несколько ослабил узду, и два последних дня мне пришлось питаться одним хлебом, не покупая карамель к кипятку. В то же время я понимал, что крупные суммы за имущество требуют длительного расследования и оформления и, может быть, вопрос о них отнимет не менее полугода. Об этом мне сказали в КГБ. Мне же срочно – сегодня, завтра, не далее – необходима была небольшая, но живая, немедленно полученная сумма).
– Я вам советую,– сказала Вера Петровна,– поехать на термосный завод, это Стекольный переулок, двадцать три, и получить деньги… Оформите дела, получите комнату, устроитесь, начнете работать, все будет хорошо… И не нервничайте, вы для этого слишком молоды,– она улыбнулась мне.
Я встал и молча пошел к дверям. Остановившись на пороге, я выкрикнул:
– Мой отец был генерал-лейтенантом и останется им.
