— Дмитрий Иванович Менделеев, слыхали? И вот Менделеев нуждается в комнате. Ему тоже надо получить бумажку от Полуянова?
— Но вы пока что не Менделеев.
Лиденцов не обратил внимания на его усмешку.
— А все же, если бы пришел Менделеев?
На психа Осокин не стал бы сердиться. Психов он умел выпроваживать. В том-то и штука, что Лиденцов не был психом, у Осокина и мысли такой не возникало.
— Скромности вам не хватает, скромности, — произнес Осокин тоном, который следовало бы учесть.
Тем не менее Лиденцов не смутился, — наоборот, похоже было, что ему стало смешно: он тихо посмеялся чему-то своему и при этом немножко и над Осокиным.
— Между прочим, — Осокин откинулся на спинку кресла, — срок вашей прописки кончился. Вы нигде не прописаны.
— И что же?
— А то… будто вы не знаете. Вы вообще лишаетесь всяких прав. Из очереди вас следует исключить.
— Это невозможно, — горячо сказал Лиденцов. — Вы, наверное, не представляете себе размаха проблемы.
Смеяться Лиденцов все же перестал, схватил свое недействительное отношение и принялся вычитывать оттуда хвалебные формулировки и комментировать.
Данный момент в рассказе Осокина был наиболее невнятным. Он тогда не придавал никакого значения словам Лиденцова. Он постукивал карандашиком, ожидая, когда кончится эта тарабарщина.
А именно эта часть беседы в дальнейшем представляла особый интерес, поэтому Осокина уговорили провести сеанс стимуляции памяти. Удалось восстановить немногое. По обрывкам фраз можно лишь догадываться, что Лиденцов говорил о возможности изменить всю энергетику, электронику, биологию… «Ясно станет, как генетическая молекула хранит информацию», — вот, пожалуй, единственная буквальная фраза, которую привел Осокин.
Текст ее сохранился в памяти Осокина вероятно потому, что он вцепился в эти слова: молекула, молекула… Подобные типы воображают, что весь мир держится на их молекулах. Еще бы, им одним известно, как молекулы хранят информацию, от кого хранят, они, видите ли, Менделеевы, Мендели, а все остальные — вахлаки, лопухи. Кто для него Осокин? Писарь, конторщик, который обязан обслуживать, обеспечивать корифеев с их генетическими молекулами, они, конечно, корифеи, пуп земли, они решают мировые проблемы…
— Верю вам, дорогой, — Осокин переходил в таких случаях на полную вежливость и виду не подавал, — согласен, что очень интересно, как она там хранит информацию, да только все это теория.
Тут Лиденцов почему-то смутился. До того он вел себя чересчур свободно. Независимо ходил по кабинету, останавливался у окна, спиной к Осокину, подходил к шкафу и рассматривал там корешки Большой Советской Энциклопедии и каких-то неизвестных самому Осокину справочников.
Смущение Лиденцова выразилось в том, что он замахал руками и стал розоветь.
— Ах, да, конечно, у меня пока модель…
— То-то и оно-то, — с напором продолжал Осокин, встал и пошел на него. — А кроме теории есть практика. Практика жизни! С вашими молекулами дома не построишь. Молекулы у нас есть, а кирпича не хватает. И цемента. На стройку никто не идет. Все молекулами заняты. Да еще при комнатной температуре — конечно, это лучше, чем в котловане.
Лиденцов растерянно потер лоб и сказал:
— Значит, вы ничего не поняли.
— Нет, это вы ничего не поняли! — повысил голос Осокин. — Только о себе думаете! — И с горечью махнул рукой. — Ладно. Вас не переговоришь. Там меня еще посетители ждут. Они, конечно, не Менделеевы, но тоже люди.
На таких, как Лиденцов, это действовало. Он съежился, послушно направился к дверям, однако на полпути обернулся:
— Значит, я не получил?
Что-то у него и впрямь не ладилось с временами.
— Только в порядке очереди.
— И вы не боялись?.. — удивился Лиденцов.
— Чего? Что вы имеете в виду?
— …ошибиться, — робко сказал Лиденцов и опять чему-то удивился.
— Вы про что? — зачем-то крикнул Осокин, не спуская с него глаз.
Тут Лиденцов хитро подмигнул, и по лицу его прошло нечто из других инстанций, как будто он что-то знал про Осокина, и не только про Осокина.
— А если Менделеев?
Осокин засмеялся нервно, против воли, и тоже подмигнул:
— Ну, если Менделеев, тогда устроим.
Когда прием кончился, Осокин достал из шкафа том энциклопедии, нашел Менделеева, долго смотрел на памятный по школе портрет с тонкой широкой бородой. Лиденцов… Лиденцов… Получалось нечто нагловатое и ерундовое, обсосанный прозрачный леденчик… Менделеев… Менделеев… Он прислушался, покачал головой и удивился тому, что у великих людей всегда бывают и фамилии красивые, внушительные. И внешность у них значительная. Он тогда же подумал о том, как будет звучать его фамилия — Осокин, Осокин…
У Осокина было счастливое свойство: он умел забывать неприятное. Поскольку посещение Лиденцова было чем-то непонятно, а следовательно и неприятно, Осокин о нем больше не думал.
